Сергей Александрович Нилус [ Ziprian Alexander Von Nilus]: ” Великое в малом. Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле”.


Von Nilus

Von Nilus

 Освободив себя и братии наших от ига диавола – врага рода человеческого, и символа его – золотого кумира, и от служителей его – иудеев, надо подумать о созыве Вселенского Собора для объединения всех христиан в видах совместного пресечения возможности дальнейших козней иудейства и масонства на будущее время
Этой цели нельзя достигнуть насильственным истреблением, а тем менее – беспорядочными погромами. >>                  Олег Платонов, Загадка Сионских протоколов” , страница 27, http://bookz.ru/authors/platonov-oleg/zagadka-_459/page-27-zagadka-_459.html
Von Nilus PROTOKOLLE, 1905.

 

 

 

 

FONTES:
http://dugward.ru/library/nilus/nilus_velikoe_v_malom.html220px-1912ed_TheProtocols_by_Nilus, Edition,1912
Весь текст, печатаемых далее Протоколов,
взят с подлинного издания С. Нилуса,
напечатанного в типографии Свято-Троицкой
Сергиевой Лавры в 1911 году :  http://www.lib.ru/POLITOLOG/AE/protokoly.txt_with-big-pictures.html

http://bookz.ru/authors/platonov-oleg/zagadka-_459/1-zagadka-_459.html

CONFER:
http://dugward.ru/library/katalog_alfavit/aksakov_k_s.html

 

 

&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&

 

Nilus-Ivanov

Введение .(Олег Платонов . Загадка Сионских протоколов)

http://bookz.ru/authors/platonov-oleg/zagadka-_459/1-zagadka-_459.html

 

 Иоанн Кронштадтский

Иоанн Кронштадтский

 

<<   … //– Святые и подвижники Русской Церкви о Сионских протоколах. Благословение Святого Иоанна Кронштадтского. – Слово о Сионских протоколах Священномученика митрополита Владимира. – Православная оценка протоколов архиепископом Никоном Рождественским. – Духовное покровительство Оптиной пустыни. – Благословение Святого старца Варсонофия. – Дело Московского цензурного комитета. //

 Василий Никифорович Богоявленский

Василий Никифорович Богоявленский

Широкое распространение Сионских протоколов в России в 1905—1907 годах объяснялось не только трагическими событиями войны и революции, но прежде всего тем, что многие русские люди, обладая православным сознанием, сразу же увидели в них не просто политический документ, а религиозное предостережение о приближающемся «торжестве Израиля, или грядущем в мире антихристе». Публикация Сионских протоколов в России носила не политический, а религиозный характер и была направлена не на противостояние какому-либо народу, а на борьбу с грядущим антихристом, силами зла и сатанизма. Именно так понимали значение Сионских протоколов русские Святые и подвижники XX века, благословившие их публикование и распространение в России.
Публикация Сионских протоколов в книге С. А. Нилуса «Великое в малом» была благословлена великим русским Святым и прозорливцем Иоанном Кронштадтским. Без духовной поддержки Иоанна Кронштадтского книги Нилуса могли бы и не увидеть свет. Как отмечает современник, «сам Нилус не верил в возможность интереса читателей к его книгам. Под влиянием такого своего уныния и пессимизма он мог и не написать своего знаменитого труда. Но именно для устранения этого препятствия дивный прозорливец о. Иоанн уверенно предсказывает ему успех: „…Пиши, твои книги будут покупаться и читаться“. Эти слова сказаны в феврале 1906 года, когда революционный мрак и буря покрывали всю Россию… Вот это благодатное и могущественное слово о. Иоанна есть пример той соборности в труде Нилуса… без которой и самого труда, несомненно, не появилось бы…». [355 – 3 55 Пламенная любовь. С.8.]
Св. Иоанн Кронштадтский с душевной теплотой относился к Нилусу и его верной помощнице и жене. «Передай (им. – О.П.), – говорил он своей духовной дочери Г. Лобовиковой, – что я их крепко люблю. Хорошо Нилус пишет: я с великим удовольствием прочитал его сочинения. Его сочинения – чистый алмаз». «Передай ему (Нилусу. О.П.), – говорил Святой той же Лобовиковой, – что я глубоко, глубоко уважаю его и люблю его любовью брата о Христе». [356 – 3 56 Там же. С. 13—14.]
«Батюшка, – рассказывала о Нилусах Иоанну Кронштадтскому Г. Лобовикова, – ведь они оба очень хорошие, религиозные и гостеприимные. А Батюшка (Иоанн Кронштадтский. – О.П.) говорит: «От хорошего дерева – хорошие и плоды». Батюшка, говорю, благословите их! Он снял шляпу, перекрестился и говорит: „Бог их благословит“. Да я еще ему говорю, что С. А. Нилус еще три тетради написал и будет издавать. „Скажи – скорее бы издавал да мне прислал прочитать“». [357 – 3 57 Там же.]
Священномученик Владимир (Богоявленский), митрополит Московский и Коломенский, в тяжелые для России времена октября 1905 года распорядился прочитать во всех московских церквах составленное им слово «Что нам делать в эти тревожные наши дни?». [358 – 3 58 В составлении слова также участвовал архиепископ Никон (Рождественский).] В этом слове Священномученик рассказал православным людям Москвы о преступных антихристианских замыслах составителей Сионских протоколов. «Главное гнездо их за границей, – сообщал пастве Московский митрополит, они мечтают весь мир поработить себе; в своих тайных секретных протоколах они называют нас, христиан, прямо скотами, которым Бог дал, говорят они, образ человеческий, только для того чтобы им, якобы избранникам, не противно было пользоваться нашими услугами… С сатанинской хитростью они ловят в свои сети людей легкомысленных, обещают им рай земной, но тщательно укрывают от них свои затаенный цели, свои преступные мечты. Обманув несчастного, они толкают его на самые ужасные преступления якобы ради общего блага и действительно обращают его в послушного раба. Они всячески стараются вытравить из души или по крайней мере извратить святое Учение Христово». [359 – 3 59 Московские ведомости. 16.10.1905.]
Слово митрополита Владимира, зачитанное в московских церквах и содержавшее оценку Сионских протоколов, произвело сильнейшее впечатление на православных людей. Сам владыка выступил с этим словом в Успенском соборе Московского Кремля. Закончил он свою проповедь такими словами: «Братья возлюбленные! Чада Русской земли! В те дни, когда мы вспоминаем, как Матерь Божия по молитвам предков наших спасла землю Русскую в тяжелую годину между царствия, как освободила Она нашу первопрестольную Москву Своею иконою Казанскою от нашествия поляков и литовцев, – сегодня прольем пред нею и Ее Божественным Сыном пламенные мольбы о спасении Родной Земли нашей от крамольников. Поплачем пред Нею о грехах наших. Помолимся Ей о несчастных братьях наших, смутой увлеченных на погибельный путь». Давая оценку Сионским протоколам, владыка прямо связывал чудовищные планы их составителей с революционными событиями в России, рассматривал возникшую смуту не с политических, а с религиозных позиций, призывал православных людей выполнить свой долг перед Богом и стать «на брань с антихристом». [360 – 3 60 Там же.]
С этих же позиций рассматривает Сионские протоколы и другой выдающийся православный иерарх того времени, архиепископ Никон Рождественский. Как следует из его дневников, Сионские протоколы стоят в прямой связи с тайной беззакония, делом антихриста и суть плоды работы «сонмища сатаны», о котором говорится в Апокалипсисе (2, 9). Вчитываясь в этот документ, писал Никон Рождественский, «нельзя не прийти к заключению, что это действительно не есть работа одного лица, а произведение не одного даже поколения врагов Церкви, хитрых, лукавых, в числе коих были люди незаурядного ума и крепкой воли, – люди, притом не имеющие ни одной искры христианских начал нравственности, готовые на все, чтобы достигнуть своей цели. А их цель – основание всемирного царства под главенством своего царя. Все это очень похоже на заветные мечты иудеев о всемирном своем царе, а по учению Св. Отцов – антихристе. Протоколы сплошь проникнуты иудейским духом, иудейским идеалом. С другой стороны, в то же русло вливается темная струя буддийских бредней, дабы еще больше замутить течение жизни всего человечества, и странное дело: идеалы буддистов каким-то образом сплетаются с идеалами иудеев. Казалось бы, что общего между иудеем и буддистом? Но они идут рука об руку к общей цели. Ясно, что у них общий вождь – враг Бога и людей. Это он подготовляет путь своему ставленнику – антихристу». [361 – 3 61 Архиепископ Никон (Рождественский). Мой дневник //Троицкое Слово. 1917. N374. С.381.]
Самоотверженный труд С. А. Нилуса благословлял и поддерживал Святой оптинский старец Варсонофий. В течение 1907—1912 годов оптинский Святой был духовником Нилуса, разделяя с ним его позицию, высказанную в комментариях к Сионским протоколам. За свою приверженность к делу борьбы с иудейской идеологией старец подвергался гонениям и в конце концов вынужден был покинуть Оптину пустынь. Незадолго до смерти Святой старец Варсонофий «передал земной поклон Нилусам, говоря, что они вместе с ним пострадали за одно и то же». [362 – 3 62 Нилус Сергей Александрович. Жизнеописание, М., 1995. С.176.]
В течение пяти лет жизни в Оптиной пустыни, вплоть до вынужденного отъезда из нее в 1912 году, С. А. Нилус пользовался полной духовной поддержкой братии монастыря, считавшей его великим духовным писателем и провидцем. В то время еще был жив и Святой старец Иосиф, к которому Нилусы ходили на благословение. Многие часы С. А. Нилус провел в беседах с будущим старцем отцом Нектарием и другими известными оптинскими подвижниками.
Однако то, что сразу осознали, заглянув в глубину будущего, русские Святые и подвижники, не захотели понять церковные чиновники, для которых Православие было только ведомством и местом службы. Как справедливо отмечалось, «высшая церковная власть в России, Св. Синод прошли мимо книги Нилуса, даже отстранились от нее, как от чего-то зачумленного н опасного». [363 – 3 63 Пламенная любовь. С.5.] Когда на книжном рынке появились издания С. А. Нилуса, большинство высших церковных чиновников отнеслись к ним отрицательно. Например, когда князь Н. Д. Жевахов обратился к архиепископу Новгородскому Арсению поддержать книги Нилуса и помочь их распространению в его епархии, в пределах которой тогда проживал Сергей Александрович, владыка не только отказался исполнить его просьбу, но и объяснил, почему, сказав, что «Нилус вмешивается не в свое дело». [364 – 3 64 Жевахов Н. Д. Сергей Александрович Нилус. Новый Сад, 1936. С. 47—48.]
Синод, хотя и отстранился от книги, содержавшей Сионские протоколы, не смея их одобрить, но «побоялся и запретить, и в этом направлении не было сделано никаких попыток», «поведение Синода в этом деле (было) просто нейтральное». [365 – 3 65 Пламенная любовь. С. 5—6.] Синодальные чиновники не осмелились противостоять таким великим деятелям Русской Церкви, как Иоанн Кронштадтский, митрополит Владимир, архиепископ Никон.
Так же осторожно, не с православной, а больше с политической точки зрения, давали оценку Сионским протоколам чиновники Московского цензурного комитета по делам печати. В их осторожности предчувствуется то духовное бессилие чиновничьего аппарата России в борьбе с беспощадным мистическим врагом Святой Руси, ставшее одной из главных причин революции 1917 года.
Привожу примечательный документ той эпохи, найденный мной в архиве Гуверовского института.

//— Выписка из журнала заседания Московского Цензурного Комитета от 28 сентября 1905 года. //
СЛУШАЛИ:
Доклад цензора статского советника Соколова следующего содержания:
Данные мне на прочтение в подцензурном порядке сочинения Сергея Нилуса: 1) «Великое в малом. Впечатления от событий своей и чужой жизни»; 2) «Служка Божией Матери и Серафимов»; 3) «Дух Божий, явно почивший на отце Серафиме Саровском»; 4) «Что ждет Россию» и 5) «Небесные обители» ничего предосудительного не заключают в себе в цензурном отношении и потому могут быть дозволены к напечатанию общей цензурой, за исключением мест на стр. 45—46 сочинения «Великое в малом», подлежащих по силе ст. 73-ей Уст. о ценз. и печ. просмотру Г. Министра Императорского Двора.
Что же касается сочинений, видимо предназначаемых к изданию отдельною книгой и озаглавленной «Торжество Израиля, или Грядущий в мире антихрист как близкая политическая возможность (Протоколы заседаний сионских мудрецов), 1902—1904 гг.», то я затрудняюсь дозволить его к напечатанию по нижеследующим соображениям.
В сочинении этом идет речь о близости времени пришествия антихриста. А потому оно предварительно представлено было на просмотр Московского Духовного Цензурного Комитета, который в «Отзыве» своем о нем, не находя ничего противного в «отделах» его богословского содержания, «главную» и самую большую часть его признал не подлежащей своему просмотру, как трактующую о политических, а не о духовных вопросах. Часть же эта состоит из «26 протоколов заседаний сионских мудрецов», добытых или, как говорится в рукописи С. Нилуса, кем-то «выкраденных» у какого-то франкмасона и по содержанию своему составляющих подробный план «Сионистских мудрецов» низвержения всех христианских государств, и главным образом России, с их государями и правительствами и водворения на их месте единого самодержца еврея, который не только подчинит, но и поработит все народы будущим господам и обладателям Вселенной – евреям с их самодержцем, которого. г. Нилус называет антихристом.
План состоит в том, что евреи должны мутить всевозможными способами христианские народы и возбуждать их как против их государей и правительств, так и друг против друга, с тем чтобы этим ослабить их и подчинить своей власти. Агентам сионистов предлагается повсюду внушать простому народу (в особенности рабочим) мысль, что он несправедливо порабощен и эксплуатируется как знатными, так и богатыми и что правительства и сами государи есть только поверенные народов и подлежат контролю их, что поэтому каждый народ должен пользоваться одинаковыми с ними правами на их достояние. Смуту в христианских государствах евреи должны делать через самих же гоев, т. е. христиан, и главным образом чрез социалистов, коммунистов, анархистов, интеллигентов, и главным образом чрез лиц, состоящих в правительстве, поощряя их к тому подкупами и мнимою славою, и продажными женщинами, и, словом, всем, чем только можно. Для того чтобы ослабить христиан во что бы то ни стало, сионисты-франкмасоны будут всячески разорять их и на их счет приумножать еврейские капиталы, благодаря которым эти последние и теперь уже стали чувствовать себя господами христианских государств и народов и признают себя настолько всевластными, что стоит им только чего-нибудь захотеть, то все будет исполнено по их желанию. Для этой же цели они и золотую валюту ввели в России. Создавая и поощряя главным образом чрез подкупы и печать всякую рознь между христианами, евреи-масоны-сионисты по рассматриваемому плану своему имеют в виду главным образом рекомендовать христианским народам народоправство и домогательство свободы во всех проявлениях общественной жизни. Этим они намереваются вернее всего достигнуть своих целей, и это уже в глазах их испытанный способ захвата ими власти в свои руки во Франции, в которой не кто другой, как они, устроили и так называемую «великую революцию» и потом все последующие и в которой вполне являются теперь господами положения. На Россию они в наши дни потому направляют свои дьявольские злоухищрения, что она представляет собою единственную христианскую державу, сильную своим самодержавным образом правления и своею православною верою.
Проводя теперь всюду и всеми способами так называемый правовой порядок и домогаясь всевозможных свобод, сионисты, как видно из их плана, быстро изменят свои взгляды на управление народами. Лишь только им удастся поставить надо всеми странами единого самодержавного царя из евреев, они прежде всего обезличат или истребят франкмасонов из христиан, как людей, некоторым образом посвященных в их тайны, а затем всех тех, кто из «гоев» помогал им в деле создания еврейского самодержца – как-то: разных социалистов, коммунистов, а тем более анархистов и вообще так называемых интеллигентов-конституционалистов не только как людей вредных для их самодержца, но и глупых утопистов. Самодержавие их самодержца будет самым деспотическим, в особенности для «гоев», которых будущие обладатели вселенной не будут считать даже людьми, а просто скотами, предназначенными самим Богом в будущем их царстве только на службу евреев, как народа избранного.
Но, впрочем, чтобы не быть голословным, приведу несколько мест из упомянутых протоколов сионистского франкмасонского общества или, вернее, из дьявольского плана сионистов поработить еврейству во что бы то ни стало  всю Вселенную.                                       «Политическая свобода, – говорится в их плане, – есть идея, а не факт. Эту идею надо уметь применять, когда является нужным идейной приманкой привлечь народные силы к своей партии, если таковая задумает сломить другую, у власти находящуюся. Задача эта облегчается, если противник сам заразится идеей свободы, так называемым либерализмом, и ради идеи поступится своею мощью. Тут-то и проявится торжество нашей теории: распущенные бразды правления тотчас же по закону бытия подхватываются и подбираются новой рукой, потому что слепая сила народа дня не может пробыть без руководителя и новая власть лишь заступает место старой, ослабевшей от либерализма. В наше время заместительницей либералов-правителей явилась власть золота… Идея свободы неосуществима… Стоит только народ на некоторое время предоставить самоуправлению, как оно превращается в распущенность. С этого момента возникают междоусобицы, скоро переходящие в социальные бунты, в которых государства горят, и значение их превращается в пепел» (с. 17 об.); «Наша власть при современном шатании всех властей будет необоримее всякой другой, потому что она будет незримой до тех пор, пока не укрепится настолько, что ее уже никакая хитрость не подточит. Из временного зла, которое мы вынуждены теперь совершать, произойдет добро непоколебимого правления, которое восстановит правильный ход механизма народного бытия, нарушенного либерализмом. Результат оправдывает средства… Пред нами – план, в котором стратегически изложена линия, от которой нам отступать нельзя без риска видеть разрушение многовековых работ» (с. 19); «Только у самодержавного лица планы могут выработаться обширно ясными, в порядке»; «Народы гоев одурманены спиртными напитками, а молодежь их одурела от классицизма и раннего разврата, на который ее подбивала наша агентура – гувернеры, лакеи, гувернантки – в богатых домах, приказчики и проч., наши женщины в местах гоевских увеселений… Наш пароль – сила и лицемерие»; «Наше государство, шествуя путем мирового завоевания, имеет право заменить ужасы войны менее заметными и более целесообразными казнями, которыми надобно поддерживать террор, располагающий к слепому послушанию… Но… нам надо держаться программы насилия и лицемерия… Еще в древние времена мы среди народа впервые крикнули слова: свобода, равенство, братство, – слова, столь много раз повторенные с тех пор бессознательными попугаями, отовсюду налетевшими на эти приманки»; «Якобы умные и интеллигентные гои не разобрались в отвлеченности этих слов. Поэтому во всех концах мира эти слова становили в наши ряды чрез своих слепых агентов целые легионы, которые с восторгом несли наши знамена. Между тем эти слова были червяками, которые подтачивали благосостояние гоев, уничтожая всюду мир и спокойствие, солидарность и разрушая все основы их государств… А это послужило нашему торжеству… дало возможность между прочим добиться важнейшего козыря – уничтожения привилегий, иначе говоря, самой сущности – аристократии гоев, которая была единственной против нас защитой народов стран»; «На развалинах родовой аристократии мы поставили интеллигенцию.

Ценз этой новой аристократии мы установили в богатстве, от нас зависимом, и в науке, двигаемой нашими мудрецами. Наше торжество облегчилось еще тем, что в сношениях с нужными нам людьми мы всегда действовали на самые чувствительные струны человеческого ума – на расчет, на алчность… А абстракция свободы дала возможность убедить толпы, что правительство не что иное, как управляющий собственника страны – народа, и что его можно сменять как изношенные перчатки» (с. 20—22); «Администраторы, выбираемые нами из публики, в зависимости от их рабских способностей легко сделаются пешками в нашей игре…», ибо «гои руководятся не практикой беспристрастных исторических наблюдений, а теоретической рутиной»; «Пусть для них играет главнейшую роль то, что мы внушили им признавать за веление (теории). Для этой цели мы постоянно путем нашей прессы возбуждаем слепое доверие к ним. Интеллигенты гоев будут кичиться знаниями и без логической их проверки проведут в действие все почерпнутые из науки сведения, скомбинированные нашими агентами, с целью воспитания умов в нужном для нас направлении… Обратите внимание на подстроенные нами успехи дарвинизма, марксизма, ницшеизма» (с. 23); «В руках современных государств имеется великая сила – это пресса… Но государства не умели воспользоваться этой силой, и она очутилась в наших руках. Через нее мы добились влияния, сами оставаясь в тени, благодаря ей мы собрали в свои руки золото, невзирая на то, что нам приходилось его брать из потоков крови и слез» (с. 23 об.); «Наша цель (т. е. всемирное еврейское царство) уже в нескольких шагах от нас. Из государств мы сделали арены, на которых разыгрываются смуты… Народы прикованы к труду… Поэтому все эти так называемые права народа могут существовать только в идее»; «С уничтожением аристократии народ подпал под гнет кулачества» (с. 25). Поэтому «мы явимся спасителями рабочего, когда предложим ему вступить в ряды нашего войска – социалистов, анархистов, коммунаров, которым мы всегда оказываем поддержку из якобы братского правила общечеловеческой солидарности нашего социального масонства. Аристократия была заинтересована в том, чтобы рабочие были сыты, здоровы и крепки. Мы же заинтересованы в вырождении гоев… Нуждою и происходящею от нее ненавистью мы двигаем толпами и их руками стираем тех, кто нам мешает на пути нашем. Когда придет время нашему всемирному владыке короноваться, то те же руки (т. е. руки толпы) сметут все, могущее быть тому препятствием… (с. 25 об.) Создав всеми доступными нам подпольными путями с помощью золота, которое все в наших руках, общий экономический кризис, мы бросим на улицу целые толпы рабочих одновременно во всех странах Европы. Эти толпы с наслаждением бросятся проливать кровь тем, кому они… завидуют с детства и чье имущество им можно будет тогда грабить. Наших они не тронут, потому что момент нападения нам будет известен и нами будут приняты меры к ограждению своих» (с. 26); «Вспомните французскую революцию, которой мы дали имя великой: тайны ее подготовления нам хорошо известны, ибо она вся – дело рук наших» (с. 27); «С тех пор мы водим народ от одного разочарования к другому, для того чтобы он и от нас отказался в пользу того царя Деспота Сионской крови, которого мы готовим для мира…»; «В настоящее время мы, как интернациональная сила, неуязвимы…»; «Чтобы умы гоев не успевали думать и замечать, надо их отвлечь на промышленность и торговлю. Таким образом, все нации будут искать свою выгоду и в борьбе за нее не заметят своего общего врага (с. 28). Временно с нами еще могла бы справиться всемирная коалиция гоев, но мы обеспечены теми глубокими корнями разлада между ними, которые уже вырвать нельзя» (с. 30); «Главная задача нашего правления (в настоящее время) состоит в том, чтобы ослабить общественный ум критикой, отучить от размышлений, вызывающих отпор, отвлечь силы ума на перестрелку пустого красноречия… Мы присвоим себе либеральную физиономию всех партий, всех направлений»; «Чтобы взять общественное мнение в руки, надо его поставить в недоумение… Это первая тайна. Вторая тайна для успеха (теперь) управления заключается в том, чтобы настолько размножить народными недостатками привычки, страсти, чтобы никто в этом хаосе не мог разобраться… Всем этим мы так утомим гоев, что вынудим их предложить нам интернациональную власть и образовать сверхправительство. На место современных правителей мы поставим страшилище, которое будет называться сверхправительственной администрацией. Руки его будут протянуты во все стороны, как клещи, при такой колоссальной организации, что она не может не покорить все народы» (с. 31—32); «Скоро мы начнем учреждать громадные монополии, от которых будут зависеть даже крупные гоевские состояния настолько, что они потонут вместе с кредитом государств» (там же). «Всеми путями нам надо (теперь) развить значение нашего сверхправительства, представляя его покровителем и вознаградителем всех нам добровольно покоряющихся… Аристократия гоев как политическая сила скончалась – с ней нам нечего считаться, но как территориальная владелица она для нас вредна тем, что может быть самостоятельна в источниках своей жизни. Нам надо поэтому ее во что бы то ни стало обезземелить… В то же самое время нам, т. е. сионистам, надо усиленно покровительствовать торговле, промышленности, а главное – спекуляции… (с. 32 об.) Для разорения гоевской промышленности мы пустим в подмогу сильную потребность к роскоши – поднимем заработную плату, которая, однако, не принесет никакой пользы рабочим, ибо одновременно мы произведем вздорожание предметов первой необходимости… Кроме того, мы искусно и глубоко подкопаем источники производства, приучив рабочих к анархии и спиртным напиткам»; «Чтобы истинная подкладка вещей не стала заметна гоям раньше времени, мы ее прикроем якобы стремлением послужить рабочим классам и великим экономическим принципам, о которых ведут деятельную пропаганду наши экономические теории» (с. 33); «Мы должны создать брожение, раздор и вражду… Интригами мы запутаем все нити, протянутые нами во все государственные кабинеты политикой, экономическими договорами или долговыми обязательствами… Таким образом, народы и правительства гоев примут нас еще за благодетелей и спасителей (с. 33 об.). На каждое противодействие мы должны быть в состоянии ответить войной с соседями той страны, которая осмелится противодействовать… Чтобы резюмировать нашу систему обуздания гоевских правительств, мы одному из них покажем силу покушениями, т. е. террором, а всем, если допустить их восстание против нас, мы ответим американскими или китайскими, или японскими пушками» (с. 34).
«От нас исходит все охвативший террор» (с. 36); «Если повредим одну часть государственной машины, государство заболеет, как человеческое тело, и умрет… Когда мы ввели в государственный организм яд либерализма, вся его политическая комплекция изменилась: государства заболели смертельной болезнью – разложением крови. Остается ожидать конца их агонии» (с. 39); «От либерализма родились конституционные государства, заменившие спасительное для гоев самодержавие, а конституция есть не что иное, как школа раздоров… Трибуна не хуже прессы приговорила правителей к бездействию и сделала их ненужными… Тогда мы заменили правителя карикатурой правительства, президентом из наших рабов. В близком будущем мы учредим ответственность президента (с. 40). Наконец, правительства гоев доведут народ своим бездействием до того, что, будучи нами подстроен, заявит: Уберите их и дайте нам одного всемирного царя, который объединил бы нас и уничтожил причины раздора, границы национальностей, религии, государственные расчеты, который дал бы нам мир и покой, которых мы не можем найти с нашими правителями и представителями» (с. 42). Словом, «роль либеральных утопистов будет окончательно сыграна, когда наше правление будет признано» (с. 49 об.); «Когда мы воцаримся, нам нежелательно будет существование другой религии, кроме нашей о Едином Боге… Поэтому мы должны разрушить всякие верования (с. 50). Мы постараемся, чтобы против нас не было никаких заговоров. Для этого мы немилосердно (по воцарении) казним всех, кто встретит наше воцарение с оружием в руках. Всякое новое учреждение какого-либо тайного общества будет тоже наказано смертной казнью, а те из них, которые ныне существуют, нам известны и нам служат и служили, мы раскассируем и вышлем в далекие от Европы континенты. Так мы поступим с теми гоями из масонов, которые слишком много знают»; «В гоевских обществах, в которых мы посеяли такие глубокие корни разлада… возможно водворить порядок только беспощадными мерами» (с. 51 об.); «Главное дело для незыблемости правления – укрепление ореола могущества, а ореол этот достигается только величественной непоколебимостью власти… Таково было до последнего времени русское самодержавие – единственный в мире серьезный враг наш, если не считать папства… До нашего воцарения мы создадим и размножим франкмасонские ложи во всех странах мира, втянем в них всех могущих быть и существующих выдающихся людей, потому что в этих ложах будет главное справочное место… Все эти ложи мы централизуем и завяжем (в них) узел всех революционных и либеральных элементов… В числе членов этих лож будут почти все агенты международной и национальной полиции, так как ее служба для нас незаменима» (с. 52 об.); «Если этот мир затуманится, то это будет означать, что нам нужно было его замутить… Если же среди него возникнет заговор, то во главе его станет не кто иной, как один из вернейших слуг наших» (с. 53); «Масонов (по воцарении еврейского самодержца) мы казним так, что никто, кроме братии, об этом заподозрить не может, даже сами жертвы казни» (с. 54); «Когда наступит время нашего открытого правления… мы переделаем все законодательства, наши шаги будут кратки, ясны, незыблемы, без всяких толкований. Главная черта, которая будет в них проведена, – это послушание начальству, доведенное до грандиозной степени» (с. 55); «Экономические кризисы были нами произведены для гоев не чем иным, как извлечением денег из обращения» (с. 67); «Золотая валюта была гибелью для принявших ее государств, у нас (т. е. при еврейском самодержце) должна быть введена валюта стоимости рабочей силы» (там же, оборот); «Владыка, который сменит ныне существующие правления, влачащие свое существование среди деморализованных нами обществ… прежде всего должен приступить к заливанию этого всепожирающего пламени. Поэтому он обязан убить такие общества, хотя бы залив их собственной кровью»; «Избранник Божий назначен свыше, чтобы сломить безумные силы», которые «теперь торжествуют в проявлениях грабительства и всякого насилия… Они разрушили все социальные порядки, чтобы воздвигнуть трон царя иудейского, но их роль будет сыграна в момент воцарения его» (с. 74).
Вот некоторые из мест адского плана сионистских мудрецов-масонов разрушить все христианские государства, с тем чтобы на развалинах их утвердить трон еврейского самодержца Вселенной. План этот, по свидетельству г. Нилуса, подписан «сионскими представителями 33-й степени» и извлечен из целой книги протоколов, хранящихся в Сионской главной канцелярии, находящейся ныне на французской территории, о чем, «конечно, – говорит Нилус, – глава русского тайного агентства, еврей Ефрон и его агенты, евреи же, не сообщили русскому правительству» (с. 76). «Ныне в числе агентов Сиона считаются между прочими: Отеро, Сахарот, Сара Бернар и другие. Эти женщины в руках сионистов служат приманкой для тех из гоев, которые благодаря им всегда нуждаются в деньгах, а потому торгуют совестью» (с. 77), т. е. помогают сионистам проводить свой план в исполнение.
Я опасаюсь дозволить этот план разрушения христианских государств к напечатанию потому, что опубликование его может, мне кажется, повести к истреблению повсеместно всех без исключения евреев, масса которых, несомненно, чужда замыслов сионистских и служит только в руках сионистов таким же слепым орудием, как и те из христиан, которых употребляют теперь как орудие в достижении своих дьявольских Целей. Но вместе с тем, как верноподданный моего Государя, я полагаю со своей стороны, что об этом адском плане разрушения следует довести до сведения тех властей, которые в силах в нем разобраться и должны помешать его выполнению во что бы то ни стало в нашем Отечестве. Запретить рассматриваемую рукопись я полагаю на основании статьи 96 уст. о ценз. и печати».
Обсудив приведенный доклад, Московский Цензурный Комитет не нашел возможным применить к рассматриваемой рукописи ст. 96 ценз. Устава и постановил дозволить ее к печати, руководствуясь тем соображением, что она заключает в себе разоблачения крайних и безумных учений не целой еврейской нации, а одной только сионистской секты, мечтающей о всемирном господстве во главе с царем из рода Давидова. Разрешая это сочинение к печати, Комитет высказался против того, чтобы ему был придан характер народного издания.
В прениях, предшествовавших вышеизложенному постановлению, гг. Членами Комитета было выражено сомнение в подлинности протоколов сионских мудрецов и высказано мнение о необходимости исключить из рукописи встречающиеся в ней указания на отдельные лица.
С подлинным верно: Секретарь Московского Цензурного Комитета АКРЕНИЦЫН

1905 года Сентября 28 дня в присутствие Московского Цензурного Комитета прибыли:
Председательствующий Действительный Статский Советник
В. В. Назаровский.
Цензоры: Статские Советники С.И. Соколов и Е. В. Залетов и Надворные Советники Ю.Н. Бартенев и А. А. Венкстерн.
Причисленный к Министерству Внутренних Дел и откомандированный для занятий в Московский Цензурный Комитет Действительный Статский Советник В.А. Истомин.

СЛУШАЛИ:
…6. Приложенный к настоящему протоколу доклад цензора С. И. Соколова о сочинениях Сергея Нилуса одному, которое под заглавием: «Торжество Израиля, или Грядущий в мире антихрист как близкая политическая возможность (протоколы заседаний сионских мудрецов) 1902—1904 гг.», по мнению докладчика, не может быть дозволено к печати на основании ст. 96 устава о ценз. и печ.
Обсудив этот доклад, Московский Цензурный Комитет не нашел возможным применить к рассмотренной рукописи ст. 96 Цензурного Устава и постановил дозволить ее к печати, руководствуясь тем соображением, что она заключает в себе разоблачения крайних и безумных учений не целой еврейской нации, а одной только сионистской секты, мечтающей о всемирном господстве во главе с царем из рода Давидова.
Разрешая это сочинение к печати, Комитет высказался против того, чтобы ему был придан характер народного издания.
В прениях, предшествовавших вышеизложенному постановлению, гг. Членами Комитета было выражено сомнение в подлинности протоколов сионистских мудрецов и высказано мнение о необходимости исключить из рукописи встречающиеся в ней указания на отдельные лица. [366 – 3 66 Дело III отделения Канцелярии Главного Управления по делам печати N22; Выписки из журнала заседания Московского цензурного комитета от 28 сентября 1905 года. Печатается по копии, хранящейся в архиве Гуверовского института (далее – АГИ). Фонд Б.И. Николаевского.]

…  //– Преодоление скептицизма в отношении Сионских протоколов. – «Господь явил чудо, но русские люди его не поняли и не оценили». – Мнение Л.А. Тихомирова. – Признание «убийственной правды документа». –//
Следует отметить, что первоначально даже в монархических кругах отношение к Сионским протоколам было неоднозначно. Хотя большинство русских патриотов сразу же поняли значение этого документа, некоторая часть из них отнеслась к нему скептически, считая апокрифом, преувеличением опасности, утопией.
С. Нилуса этот факт чрезвычайно угнетал. Сам он никогда не сомневался в подлинности Сионских протоколов и получение их объяснял чудом милости Божией к русским людям, не замечавшим нависшей над ними опасности со стороны еврейства. «В этом он, – писал князь Н. Д. Жевахов, – не ошибался. Господь действительно явил это чудо, но русские люди его не поняли и не оценили». [367 – 3 67 Жевахов Н. Д. Указ. соч. С.36.]
После публикации Сионских протоколов Нилусом князь Жевахов неоднократно встречался и беседовал с ним. Князь видел, как мучается и переживает Нилус. Позднее он делает запись своей беседы с ним.  …

 

//– Преследование Сионских протоколов Временным правительством. Сожжение «реакционного документа» революционными, солдатами. Попытки обвинить русскую полицию. – Сокращенное издание Сионских протоколов в Москве. – Русское Самодержавие – главный враг иудаизма. –//
Революция 1917 года в России стала поворотным пунктом в истории человечества. Именно с нее началось практическое строительство всемирного иудейского царства и иудейско-талмудического миропорядка. То, что многим при чтении Сионских протоколов еще недавно казалось утопией и бредовым замыслом фанатиков-талмудистов, в 1917 году стало свершившимся фактом. Впрочем, иудейский характер революции в России не отрицали и сами евреи. «Революция в России, – писал видный сионист Якоб де Хаас, – еврейская революция, ибо это есть поворотный пункт в еврейской истории. Положение это вытекает из того обстоятельства, что Россия является отечеством (home) приблизительно половины общего числа евреев, населяющих мир, и потому свержение деспотического правительства должно оказать огромное влияние на судьбы миллионов евреев, как живущих в России, так и тех многих тысяч, которые эмигрировали недавно в другие страны. Кроме того, революция в России является еврейской еще и потому, что евреи – самые активные революционеры Царской Империи» [371 – 3 71 The Maccabean. 1905. November.].
Последнее издание книги Нилуса «Близ есть, при дверех: о том, чему не желают верить и что так близко», содержащее тексты Сионских протоколов, было выпущено в свет за месяц до отречения Государя Николая II тиражом в 5 тыс. экземпляров. Захватившее власть масонское Временное правительство в числе первых своих актов издает приказ, подписанный А. Ф. Керенским, об уничтожении всего тиража «реакционной книги». Команда революционных солдат приезжает на книжный склад, вытаскивает книги на двор и сжигает их. От всего тиража сохранилось немногим более десятой части – примерно 600 экз., уже распроданных к этому времени. [372 – 3 72 В результате этой «революционной акции» книга Нилуса, содержащая Сионские протоколы и стоившая до отречения Николая II 30-40 руб., при Временном правительстве продавалась из-под полы за 500—600 руб. (Луч света. Берлин. 1920. N3. С.104).]

Книга моя о грядущем антихристе, – писал в конце 1917 года С. А. Нилус, – вышла из печати в январе 1917 г., а уже 2 марта того же года состоялось отречение от Всероссийского Престола за себя и за сына Царя Николая II. Дом Романовых как династия Самодержцев прекратил свое существование, и временное русское правительство не замедлило объявить Россию республикой. Что книгой моей предвиделось как возможность, стало уже совершившимся фактом, достоянием прошлого.
Удерживающий взят от православной русской среды. Не нужно быть пророком, чтобы предсказать отъятие его в ближайшем будущем и от всех других Монархических государств, не исключая и «победоносной» Германии с ее союзниками. Этому не миновать быть не позже того мирного и всемирного конгресса, которым должна закончиться все еще продолжающаяся, но уже близкая к своему заключительному моменту мировая человеческая катастрофа.
По слову Св. Ап. Павла и по святоотеческому преданию, это отъятие Удерживающего представляет собою ближайший и самый главный признак, знамение наступления того времени, когда откроется беззаконник, пришествие которого, по действию сатаны, будет со всякою силою, и знамениями, и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения (2 Сол. 2, 7-10). [373 – 3 73 Пламенная любовь. С.17.]

Временное правительство не только стремилось уничтожить Сионские протоколы, но и поручило одному из своих комиссаров, видному масонскому деятелю С. Г. Сватикову, выяснить их происхождение. Летом 1917 года Сватиков отправляется в Париж для ликвидации русской разведки за рубежом и попутно пытается расследовать «дело Сионских протоколов». Уже тогда этот масонский конспиратор бездоказательно выдвигает версию о том, что они сфабрикованы сотрудниками русской полиции во главе с начальником русской агентуры за границей П. И. Рачковским (?-1909). Выдвигая свою версию, Сватиков не сумел привести в доказательство ни одного факта, кроме голословных утверждений некоего Бинта, мелкого российского агента в Париже, французского гражданина, по происхождению еврея. Этот Бинт после расформирования российской внешней разведки крайне нуждался в деньгах и долгое время обещал Сватикову продать бумаги, относящиеся к его работе в российской зарубежной агентуре, и среди них некий «Сионский документ». Стремясь выманить у Сватикова побольше денег, он регулярно «кормил его обещаниями», так и не выполнив их. «Сионский документ» на поверку оказался блефом – списком нескольких книг на еврейскую тему. Впоследствии Сватиков продолжал настаивать на своей несостоятельной версии. В 1934 году он по просьбе еврейских организаторов Бернского процесса подготовил для них за деньги записку «„Создание Сионских протоколов“ по данным официального следствия 1917 года», в которой, грубо фальсифицируя факты, снова пытался приписать создание Сионских протоколов русской полиции. Подробнее об этой записке я расскажу дальше.
Несмотря на преследование Сионских протоколов, Временное правительство не могло остановить их распространение. События в стране постоянно подтверждали «убийственную правду» этого документа.
В 1917 году в Москве, на Большой Садовой улице, в типографии «Русская печатня», вышел сокращенный вариант Сионских протоколов. Его неизвестные составители считали, что протоколы были написаны вождем сионизма Теодором Герцлем, занимавшим, по их мнению, ранг «князя изгнания». Название на обложке брошюры гласило: «Извлечения из протоколов I Сионистского конгресса, бывшего в Базеле в августе 1897 года, доложенных Совету старейшин „князем изгнания“ Теодором Герцлем». Составители использовали 1-5, 7-12, 14-15, 17 и 23-й Сионские протоколы. Издание было предпринято явно с агитационной целью, чтобы показать, насколько программные установки Сионских протоколов соответствуют катастрофическим событиям революции 1917 года. Привожу эти извлечения полностью.

Еще в древние времена мы среди народа впервые крикнули слова «Свобода», «равенство», «братство». Якобы умные, интеллигентные той не разобрались в отвлеченности произнесенных слов, не увидели, что в природе нет равенства, не может быть свободы, что сама природа установила неравенство умов, характеров и способностей; не рассудили, что толпа – сила слепая, что выскочки, избранные из нее для управления, в отношении политики так же слепцы, как и она сама, что посвященный, хотя бы и дурак, да может править, а непосвященный, будь он даже гений, ничего не поймет в политике. Все это гоями было упущено из виду. А между тем на этом зиждилось династическое управление: отец передавал сыну знание хода политических дел так, чтобы никто его не ведал, кроме членов династии, и не мог бы выдать его тайны управляемому народу. Только с детства подготовляемое к самодержавию лицо может ведать слова, составленные политическими буквами. Без абсолютного деспотизма не может существовать цивилизация, проводимая не массами, а руководителем их: толпа – варвар. Всякое решение толпы зависит от случайного или подстроенного большинства, которое по неведению политических тайн произносит абсурдное решение, кладущее зародыш анархии в управление. Стоит только народу на некоторое время представить самоуправление, как оно превращается в распущенность. С этого момента возникают междоусобицы, скоро переходящие в социальные битвы, в которых государства горят и значение их превращается в пепел.                                                                                                                   В те времена, когда народы [смотрели] на царствовавших как на чистое проявление Божией воли, они безропотно покорялись Самодержавию царей; но с того дня, как мы им внушили мысль о собственных правах, помазание Божественным избранием ниспало с головы царей в глазах народа; а когда мы у него отняли веру в Бога, то мощь власти была выброшена на улицу вместо публичной собственности и захвачена ими.
Всякая республика проходит несколько стадий. Первая из них заключена в первых днях безумствования слепца, мятущегося направо и налево, вторая – в демагогии, от которой родится анархия, приводящая неизбежно к деспотизму, но уже не к законному, открытому, а потому ответственному, а к невидимому и неведомому и тем не менее чувствительному деспотизму какой бы то ни было тайной организации… Кто и что может свергнуть незримую силу?! А сила наша именно такова. Внешнее масонство служит слепым прикрытием ее и ее целям, но план действий этой силы, даже само ее место пребывания для народа всегда остается неизвестным.
Народ под нашим руководством уничтожил аристократию, которая была его собственной защитой и кормилицей ради собственных выгод, неразрывно связанных с народным благосостоянием. Теперь же, с уничтожением аристократии, он попал под гнет кулачества разжившихся пройдох, насевших на рабочих безжалостным ярмом. Мы явимся якобы спасителями рабочего от этого гнета, когда предложим ему вступить в ряды нашего войска – социалистов, анархистов, коммунаров, которым мы всегда оказываем поддержку из якобы братского правила общечеловеческой солидарности нашего социального масонства. Мы поднимем заработную плату, которая, однако, не принесет никакой пользы рабочим, ибо одновременно мы произведем вздорожание предметов первой необходимости якобы от падения землевладения и скотоводства; да кроме того, мы искусно и глубоко подкопаем источники производства, приучив рабочих к анархии и спиртным напиткам и приняв с этим все меры к изгнанию с земли всех интеллигентных сил гоев. Чтобы истинная подкладка вещей не стала заметна гоям раньше времени, мы ее прикроем стремлением послужить рабочим классам и великим экономическим принципам, о которых ведут деятельную пропаганду наши экономические теории. Аристократия, пользовавшаяся по праву трудом рабочих, была заинтересована в том, чтобы рабочие были сыты, здоровы и крепки. Мы же заинтересованы в обратном – в вырождении гоев. Наша власть – в хроническом недоедании и слабости рабочего, потому что всем этим он закрепощается нашей воле, а в своих властях он не найдет ни сил, ни энергии для противодействия ей. Голод создает право капитала на рабочего вернее, чем аристократии давала это право законная царская власть.    …

//-– Популярность Сионских протоколов в гражданскую войну. – Новые издания документа от Крыма до Владивостока. – Борьба против них масонских белых правительств. – Смертная казнь за хранение протоколов в Советской России. – Большевизм как воплощение программы Сионских протоколов. – Секретный документ Зундера. –//
В годы гражданской войны, когда сбылись многие прогнозы Сионских протоколов, их популярность среди русских людей резко возросла. Протоколы передавались из рук в руки, переписывались, перепечатывались, зачитывались до дыр. За любое издание книг Нилуса и Бутми, содержащих Сионские протоколы, платились баснословные деньги.
Появляются и новые типографские издания этого документа. Летом 1918 года Сионские протоколы издаются в Москве и вместе с офицерами, отправлявшимися в Добровольческую армию, переправляются на юг. В том же году в Новочеркасске массовым тиражом, в десятки тысяч экземпляров, вышла брошюра «Сионистские протоколы, план завоевания мира иудео-масонами», издатель И. А. Радионов. В Симферополе таким же массовым тиражом издается книжка, отпечатанная на папиросной бумаге розового цвета под названием «13 Сионских протоколов, или Чего хочет еврейство, чего оно добивается» (26 с., издатель «Овод», с небольшими предисловием и послесловием). В основе этой публикации лежало издание Г. В. Бутми. Книжечка эта позднее была выпущена вторым изданием в Алуште. [374 – 3 74 АГИ. Фонд Б.И. Николаевского. И. Чериковер. Протоколы, их источники и распространители. Машинопись с подписью автора. С.11.]
Один за другим в 1918—1920 годах выходят новые издания протоколов во Владивостоке, Иркутске, Омске, Ростове-на-Дону, Таганроге, Хабаровске, Харькове. Специальное издание Сионских протоколов было отпечатано в Японии на русском языке и переправлено для распространения на русский Дальний Восток.
В Белой армии протоколы распространялись среди офицеров и наиболее сознательной части солдат. Однако либерально-масонское руководство Белой армии, правительства Колчака и особенно Врангеля старательно препятствовали этому. Как сообщает еврейский исследователь И. Чериковер, «по некоторым сведениям, в начале 1919-го группа монархистов в Омске во главе с капитаном Крашенинниковым пыталась распространить протоколы среди войск адмирала Колчака и населения Сибири, но Колчак как будто принял решительные меры, так как опасался общественного мнения Америки, на которую он ориентировался. В октябре 1919 года тот же Крашенинников, будучи во Владивостоке, снова пытался распространять протоколы с погромными целями, но вмешались иностранные миссии, и протоколы были как будто полицией конфискованы». [375 – 3 75 АГИ. Фонд Б.И. Николаевского. И. Чериковер. Протоколы, их источники и распространители. Машинопись с подписью автора. С.12. Следует напомнить, что главой правительства Колчака был масон П. Вологодский, а министром финансов – масон П. А. Бурышкин.]
Еще более активная борьба с распространением Сионских протоколов велась правительством генерала Врангеля, ключевую роль в котором играли видные деятели иудаизма (М. М. Винавер) и масонства (П. Б. Струве, Н. С. Таганцев, М. В. Бернацкий).  …
В Советской России, согласно декрету Совнаркома 1918 года и разъяснению Наркомюста, за хранение и распространение Сионских протоколов полагалась смертная казнь без суда и следствия. Хранители этого документа приравнивались к бандитам и погромщикам и немедленно расстреливались у ближайшей стенки. Такая реакция советского правительства на Сионские протоколы объяснялась прежде всего его национальным составом (на 90% оно состояло из евреев) и крайней антихристианской и антирусской направленностью. В распространении Сионских протоколов еврейские большевики видели угрозу раскрытия тайных пружин их. Террор и голод, как главные методы управления враждебным русским народом, были раскрыты в Сионских протоколах задолго до захвата власти еврейскими большевиками. Многие выдающиеся умы того времени прямо связывали большевистскую политику с программой Сионских протоколов. «Большевизм, – писал, например, выдающийся американский предприниматель Генри Форд, – есть международная программа протоколов… русское действие является лишь интернациональной репетицией». Большевистскую идею мировой революции Форд рассматривал как одну из форм строительства всемирного иудейского царства.
Ряд издателей Сионских протоколов на титул выносят название, в котором прямо связывается большевизм с иудейской программой Сионских протоколов.   …

Большевизм со всеми отвратительными его сторонами – «плоть от плоти и кровь от крови» этой (еврейской) организации.  Он является одним из средств и этапом к еврейскому торжеству над гоями, как они презрительно обзывают все нееврейское население мира.                                                                                                                               Мы не должны дать им право на это презрение, поддаваясь влиянию еврейства и их организаций.
Мы обязаны встряхнуться, посмотреть истине в глаза прямо и приняться за живой спасительный труд, а к Молитве Господней после «от лукавого» прибавить: «От Сиона и чада его – большевизма».

Идеи Сионских протоколов были очень популярны среди еврейских большевиков и в высшем руководстве Красной армии, тогда состоявшем преимущественно из евреев. В декабре 1919 года во время боев на эстонской границе погиб батальонный комиссар 11-го стрелкового полка Красной армии Зундер. В его вещах был найден подозрительный документ с грифом «секретно» на еврейском языке. Местные власти перевели этот документ и опубликовали в двух эстонских газетах – «Постимеес» в Юрьеве (Дерпте) и «Теетежа» в Ревеле. В марте 20-го этот документ появился на страницах английской газеты «Морнинг пост», а впоследствии и в ряде других изданий.
В найденном секретном документе говорилось следующее.  …

//– Попытки приписать идеи Сионских протоколов русскому народу. «Красная библия» Г. Аккермана. – «Русские вожди мечтают о мировом господстве». –//
В 1919 году американские еврейские организации пытаются сбить с толку мировое общественное мнение, приписав страшные преступления, совершаемые в России еврейскими большевиками, самому русскому народу и «русским вождям». Сначала в США, а затем в Японии распространяется лжеинформация о существовании у русских людей некоей «Красной библии», в которой содержатся планы завоевания Россией мирового господства.
Для обоснования этого используется нехитрый прием. Еврейский журналист Г. Аккерман перелицовывает Сионские протоколы на свой лад. Аккерман открыто обвиняет «русских вождей» в «заговоре против человечества». Используя известный текст Сионских протоколов, Аккерман жульнически заменяет в нем слово «еврейский» на слово «русский». Вкладывая в уста русских людей кровожадные идеи «сионских мудрецов», Аккерман объявляет выдуманную им «Красную библию» главной книгой, которой ныне руководствуется русский народ.
Привожу основные тезисы мистифицированной «Красной библии» в изложении самого Г. Аккермана.

Цель всемирной революции, которую руководители русских большевиков пытаются вызвать в наши дни, заключается в установлении «сверхправительства» под «диктатурой» «Царя Вселенной». Секретные протоколы «Красной библии», привезенные в Америку из Москвы одним интеллигентным американским офицером, выписки из которых сделаны были только вчера, не оставляют никакого сомнения в некоторых условных пределах большевизма, но протоколы 8 и 9 открыто признают, что «от нас исходит всеобъемлющий терроризм».
Документ, который я цитирую, представляет собой перевод двадцати четырех протоколов, написанных одним из членов секретного кабинета советского правительства. Он дан мне несколько дней тому назад одним американским дипломатом, много лет подвизавшимся на этом поприще в Европе и свидетельствующим его достоверность, и я знаю имя человека, доставившего эти протоколы сюда, но по понятным причинам не могу его назвать.
Исследования, которые сделаны мною в Нью-Йорке и Вашингтоне, не дали мне никаких поводов сомневаться в существовании такой книги или точности выписок. Я делаю эту предпосылку, потому что слишком удивительна откровенность писателя, поражают тонкое понимание психологии масс и хладнокровие проекта ниспровержения существующих правительств.
В протоколе 8 русский автор заявляет: «Мы должны обеспечить себя тем же оружием, какое наши враги употребляют против нас. Мы должны находить деликатнейшие выражения и выверты легальных оборотов речи, когда нам приходится объявлять решения явно ненеобходимые, смелые и несправедливые, так как совершенно необходимо, чтобы по форме решения эти походили на высшие моральные правила вполне легального характера. Наше правительство должно быть окружено наивысшими формами цивилизации, в сфере которых и должны протекать его функции. Оно должно приблизить к себе публицистов, практиков, юристов, администраторов, дипломатов. Эти люди должны быть знакомы со всеми секретами существующих социальных органов, они должны знать истинный, скрытый смысл политических писем и работ, им должна быть отлично известна подкладка человеческой натуры со всеми чувствительными струнами, на которых они должны уметь играть».
В протоколе 9 даются советы тем, кто работает в чужих странах и в качестве большевистского агента, такого рода: «В приложении наших принципов обращайте внимание на характер народа, населяющего страну, дабы вполне и скорее обучить этот народ сообразно нашим планам. При внимательном изучении вы можете заметить, что упрямейшие характеры не поддаются и в 10 лет, и мы тогда можем рассчитывать на другую нацию среди уже покоренных нами. В действительности перед нами немного препятствии. Наше сверхправительство находится в столь особых условиях, что его следует называть энергичным и сильным словом „диктатура“. Я должен с честью сказать, что в настоящее время мы творцы законов. Мы творим суд и юриспруденцию, мы караем и прощаем. Мы, как главы всех наших армий, сидим на коне предводителя. Мы правим силой воли, так как держим в наших руках остатки одной сильной партии, ныне порабощенной нами. В наших руках находятся неукротимое честолюбие, пылкая жадность, беспощадная мстительность и горькая ненависть. От нас исходит всеобъемлющий терроризм, народ всяких мнений и учений – к нашим услугам: реставраторы, монархисты, демагоги-социалисты, коммунисты и утописты, мы всех их пускаем в работу. Всякий из них подрывает последние остатки власти и силится свергнуть существующий порядок. Все правительства терзаемы этой работой. Они просят мира, но мы не дадим им мира, пока не признают нашего „сверхправительства“ открыто и смиренно. Массы требуют разрешения социальных проблем посредством интернациональных соглашений, разделение же их на партии отдает их в наши руки. Необходимо проводить соревновательную борьбу денег, и мы это имеем».  …

Предвидя возможность восстания против большевиков, автор пишет: «Мы знаем, что возможны вооруженные восстания против нас в случае обнаружения времени идеи всемирной революции, но против этого мы имеем парализующий маневр на Западе (предполагая Америку), от которого содрогнется мужественнейшая душа. Подземные коридоры будут к тому времени установлены во многих городах, и все правительственные учреждения со всеми документами будут взорваны».
В протоколе 10, обсуждая беспорядки во всем мире, русский автор пишет: «Мы уже сделали многие правительства ареной бунтов, случившихся там, беспорядки и банкротство должны вскоре объявиться везде. Подрыв власти, безусловно, действует во всех учреждениях. Все будет низвержено разъяренной чернью. Все так называемые права народа могут существовать только как абстракция и никогда не могут быть проведены в жизнь. Какая разница для трудового пролетариата, согбенного под тяжелым трудом, раздавленного судьбой, что болтуны получат право говорить, журналисты – смешивать дело с бессмыслицами, если от всех конституций пролетариату остаются только крошки, падающие со столов. Мы представляем собой личину спасителей от угнетения, когда предлагаем пролетариям вступить в нашу армию социалистов, коммунистов, которым мы всегда протягиваем руку помощи под видом братства. Аристократия, получающая свое благополучие от трудов народа по правам, была заинтересована, чтобы рабочие хорошо питались, были здоровы и сильны. Мы же, напротив, заинтересованы в их вырождении. Наша сила заключается в хроническом недоедании и слабости рабочих, так посредством этого они подпадают под нашу власть и неспособны противостоять и бороться с нами. Через нужду и вытекающую из нее ненависть мы обрабатываем массы и удаляем тех, кто стоит на нашем пути».
Может ли быть что-либо более ужасное, чем эта беззаботная исповедь об источнике большевистской силы. «Слово „свобода“, – говорит автор, – толкает все человеческое общество на борьбу с его властью, будь эта власть от Бога или природы. Поэтому-то слово это должно быть удалено из лексикона, как возбудитель грубой силы, обращающей массы в кровожадных животных. Верно, что животные, упившись кровью, впадают в сон и в этом периоде их легко поработить. Но, если не давать им крови, они не будут спать, а будут воевать».
Тем, кто ратует за революцию в Соединенных Штатах, русский вождь дает такое поучение: «Когда мы выполним нашу правительственную революцию, – пишется в 10-м протоколе, – мы скажем народу, что все идет плохо. Все страдают, но мы не должны удалять причины страдания: национализм, границы, различие рас. Конечно, вы можете судить нас, но будете ли вы справедливы, пока не дождетесь результатов нашего опыта. Тогда они будут нас прославлять и возносить в общем восхищении, надеясь на все лучшее. Признание нашей автократии может пройти открыто даже ранее удаления правительства: момент для такого признания может наступить, когда мучимый бедствиями и бессилием своего правительства народ, побуждаемый с другой стороны нами, скажет: „Уберите их прочь и дайте нам всеобщего царя, который объединит нас и уничтожит причины вражды, границы наций, разницы религий, правительств и финансов, который даст нам мир и спокойствие, которое не может существовать без власти и представителей ее“».
В протоколе 11 русский автор говорит о плане установления в чужих странах советской власти. Революции за границей должны быть совершены через правительственные перевороты. «Необходимо, – замечает автор, – чтобы с первого момента, когда народ оглушен совершившейся революцией и находится в состоянии террора и удивления, он понял, что мы настолько сильны, что с нами борьба невозможна, что мы не будем считаться с ними ни в каком случае, что мы не только будем игнорировать их мнения и желания, но готовы и можем задавить их проявления и манифестации безусловной властью во всякий момент и во всяком месте. Мы захватим все в любой момент и не будем делить нашу власть с ними ни при каких обстоятельствах. Они должны будут закрыть глаза на все и ждать, что случится. Народ – это стадо баранов; мы волки. Вам известно, что бывает, когда волк попадает в клеть».
Цитируемый мною протокол оперирует с мировой всеобщей революцией и показывает дьявольскую хитрость русских вожаков, агенты которых теперь работают во всех частях света. Советское правительство имеет своих официальных посланников в Нью-Йорке. Вильям Хайвуд, секретарь независимых рабочих мира, сказал мне в Чикаго, что он состоит в прямых непосредственных сношениях с Россией. Интересно будет знать, каково будет отношение этих людей к этой откровенной исповеди их вождей.
Едва ли нужно давать детали о предполагаемых действиях этой «Новой Всемирной Диктатуры», но методы «обработки печати» после международной революции типичны для изучения этих методов в других отношениях, именно деловых и денежных.
«Мы обработаем печать следующим порядком, – сказано в протоколе 12. – Какова роль печати… Она служит для возбуждения страстей и антагонизма, она ничтожна и неверна, и большинство народа не имеет понятия, какие конечные цели преследуются ею. Мы будем держать ее в зажиме. Так же поступим и с прочим печатным материалом, так как только этим избежим критики путем памфлетов и прочих книг. Мы сделаем и теперь дорогую и недоступную печать еще более дорогой путем надзора за ней, и это будет источником доходов нашего правительства. Мы применим специальный налог. Когда организуется какое-либо печатное заведение, мы потребуем внесения залога, гарантирующего наше правительство от нападения со стороны прессы. Все нападения мы приостановим беспощадно. Налог и пеня дадут большие доходы правительству. Партийные органы могут и не бояться денежных потерь, поэтому мы будем закрывать их после одного предостережения. Никто не может затронуть наше правительство и остаться безнаказанным. Предлогом для закрытия газет будет служить то, что она возбуждает воображение без достаточных оснований. Безнаказанно могут нападать на нас только наши же органы, но в тех случаях, когда сами мы пожелаем изменить то, на что нападают. Ни одна заметка не может появиться без нашего контроля».
Таковы-то планы для грядущих тысячелетий под диктатурой сверхправительства большевиков, возглавляемого Всемирным Царем. [378 – 3 78 Japan gazette. 29.11.1919.]   …

//-– Совпадение человеконенавистнической идеологии тайных иудейских, масонских и революционных организаций. – Сравнение Сионских протоколов с документами иллюминатов, карбонариев и Альянса интернациональных братьев. –//
Неизвестный нам первоисточник лежит в основе не только Сионских протоколов и «Диалога» Жоли, но и в документах тайных масонских и революционных организаций конца XVIII—XIX века.
Об этом свидетельствует большое количество смысловых и текстуальных совпадений между ними. Первой на эти удивительные совпадения обратила внимание еще в 1921 году английский историк Неста Вебстер. По ее мнению, это «служит подтверждением теории, что Сионские протоколы основаны на более ранних прототипах». [316 – 3 16 Webster Nesta. World revolution. London, 1921. P. 296; при сравнении Сионских протоколов с документами иллюминатских и революционных организаций используются материалы этой книги (с. 297—302).]
Пожалуй, больше всего совпадений Сионские протоколы имеют с документами тайного Ордена иллюминатов, совместившего в себе черты наиболее изуверских масонских лож и католического Ордена иезуитов.
Иллюминаты ставили перед собой цели уничтожения Христианства, установления всемирной республики «без тронов и алтарей». Для достижения этих целей допускались любые, самые преступные и постыдные методы – убийства, запугивание, обман, шантаж, клевета, подкуп и т. п.
Организатор ордена Адам Вейсгаупт проповедовал иудаистские идеи особых прав избранного меньшинства. Рядовые члены ордена знали только ближайших начальников, но никого из вышестоящих. Секретность и конспирация соблюдались под страхом смерти. Невидимые вышестоящие начальники могли отдать приказ любому члену ордена совершить преступление, и он не имел права ослушаться. Каждый член ордена был обязан постоянно доносить на другого, попытки уклониться от этого жестоко карались.
Внешне декларируя высшие нравственные принципы и самосовершенствование, иллюминаты совершали самые страшные преступления. Согласно плану уничтожения тронов, иллюминаты организовали убийство шведского короля Густава, участвовали в интриге, приведшей к казни короля Людовика XVI и Марии Антуанетты, готовили покушение на Екатерину II. [317 – 3 17 См. мою книгу «Тайная история масонства». М., 1996. Гл. 2.]

//– Сравнение Сионских протоколов с документами иллюминатов –//
Сионские протоколы
Документы иллюминатов

Кто хочет править, должен прибегать и к хитрости, и к лицемерию (протокол №1). Мы не должны останавливаться перед подкупом, обманом и предательством, когда они должны послужить нашим целям (протокол №1).
Научись искусству обмана, скрытности и притворства.

Результат оправдывает средства. Обратим же внимание в наших планах не столько на доброе и нравственное, сколько на нужное и полезное(протокол №1).
Результат освящает средства. Благом Ордена оправдываются клевета, отравления, убийства, клятвопреступление, измена – все, что людской предрассудок считает преступлением.

Вот когда мы должны явиться якобы спасителями рабочего от гнета и предложить ему вступить в ряды нашего войска – социалистов, анархистов, коммунаров, которым мы всегда оказываем поддержку из якобы братского правила общечеловеческой солидарности нашего социального масонства (протокол №3).
Мы должны проповедовать заботу о человеке, отвлекая его от других отношений. Мы должны перетягивать на свою сторону простого человека.

На место современных правителей мы поставим страшилище, которое будет называться сверх-правительственной администрацией. Руки его будут протянуты во все стороны, как клещи, при такой колоссальной организации, что она не может не покорить все народы (протокол №5).
Наше международное сверх-правительство (протокол №9).
Необходимо учредить режим мирового господства в форме правительства, которое распространит свою власть во всем мире.

С прессой мы поступим следующим образом… Мы ее оседлаем и возьмем в крепкие вожжи; то же сделаем и с остальной печатью… (протокол №12).
Ни одно оповещение не будет проникать в общество без нашего контроля. Это и теперь уже нами достигается тем, что все новости получаются несколькими агентствами, в которых они централизуются со всех концов света. Эти агентства будут тогда уже всецело нашими учреждениями и будут оглашать только то, что мы им предпишем (протокол №12).
Если и найдутся желающие писать против нас, то не найдется охотников печатать их произведения (протокол №1).
Мы должны стремиться к тому, чтобы наши писатели и журналисты получили предпочтение, мы должны переманить на свою сторону, используя все возможные средства, нужных нам журналистов, обозревателей, издателей, чтобы они отстаивали наши интересы. Если какой-то журналист пишет то, что противоречит нашим планам, то он должен либо быть устранен, либо дискредитирован.

В странах, называемых передовыми, мы создадим безумную, грязную, отвратительную литературу (протокол №14).
Мы захватим в свои руки издательства. Для разложения нации мы будем выпускать скандальную и безнравственную литературу.

С целью уничтожения всяких коллективных сил, кроме наших, мы обезвредим первую ступень коллективизма – университеты, перевоспитав их в новом направлении. Их начальство и профессора будут подготовляемы для своего дела подробными тайными программами действий, от которых они безнаказанно не отступят ни на йоту. Они будут поставлены в полную независимость от правительства (протокол №16).
Мы будем определять направление развития образования от начального до университетов и проповеднических кафедр.

По нашей программе треть подданных наших будет наблюдать за остальными из чувства долга, из принципа добровольной государственной службы. Тогда не будет постыдно быть шпионом и доносчиком, а похвально…(протокол №17).
Каждый человек будет следить за другими, а все остальные – за ним.

Значительное число совпадений Сионские протоколы имеют и с документами тайного революционного движения карбонариев, связанных, как я отмечал, с изуверским масонским орденом Мемфис-Мицраим. Во время расцвета карбонариев их руководители одновременно возглавляли и Мемфис-Мицраим. Подобно иллюминатам, руководители карбонариев Мадзини, Гарибальди, Саффи, Бертани разрабатывают ужасающие по своей жестокости планы «освобождения человечества от монархий и священников и построения всемирной республики». Карбонарии становятся настоящими «рыцарями плаща и кинжала», постоянно практикуя жестокие убийства своих политических противников, запугивание и шантаж.
Карбонарии сотрудничали не только с Мемфис-Мицраим, но и другими масонскими орденами, и в частности с Великой ложей Италии и Великой ложей Франции. В 1820 году в Турине под эгидой карбонариев возникло еще одно подрывное масонское объединение – Треугольная ложа, которая использовала в своей борьбе за власть Савойскую династию.
Для того чтобы революционизировать массы, карбонарии, подобно «сионским мудрецам», считали возможным внушать людям самые низменные чувства, потакать их порокам, считая, что после этого они станут более податливыми на их демагогические призывы.
Самым известным деятелем карбонарского движения был Дж. Гарибальди (1807—1882). Он стал масоном в 1844 году в ложе «Приют доблести» (Бразилия). Находясь в США, Гарибальди примкнул к люциферианскому американскому масонству, активно участвовал в работе ложи «Томпкинс №471» (штат Нью-Йорк), находился в дружеских отношениях с «черным папой» масонства А. Пайком.
Вернувшись в Италию, Гарибальди в 1863 году становится главой Верховного масонского совета Палермо, а в 1864-м – великим мастером Великого Востока Италии. В 1881 году Гарибальди избирается главой ордена Мемфис Мицраим.          В письме Верховному совету масонских лож шотландского ритуала 11 июня 1867 года Гарибальди заявлял, что учение великого архитектора Вселенной означает установление «всемирного братства между народами». Позднее, в письме, адресованном великому мастеру Маццони, Гарибальди сравнивал великого архитектора Вселенной с «Богом, о котором говорит Мадзини». В том же письме, написанном в 1872 году, когда I Интернационал только начинал свою подрывную деятельность против народов мира, Гарибальди заявлял: «Рабочее товарищество – это масонская организация, все эмблемы его тоже масонские. Отчего же рабочие конгрессы проходят вне лона организации-основательницы, их породившей? Разве демократия, т. е. страждущие классы, не обязана своим существованием крупнейшей в мире организации, которая первой провозгласила лозунг о братстве всех трудящихся? [318 – 3 18 Морамарко М. Указ. соч. С. 278—279.]

//– Сравнение Сионских протоколов с документами карбонариев –// 
   Сионские протоколы
Документы карбонариев

Народы гоев одурманены спиртными напитками, а молодежь их одурела от классицизма и раннего разврата, на который ее подбивает наша агентура: гувернеры, лакеи, гувернантки в богатых домах и наши женщины в местах гоевских увеселений. К числу последних можно причислить и так называемых из общества, добровольных последовательниц их по разврату и роскоши (протокол №1).
Давайте никогда не будем прекращать развращать людей… давайте будем популяризовать порок в массах. Давайте заставим их следовать пороку всеми органами чувств, упиваться им, насыщаться им. Такое разложение масс мы примем.

Кто и что может свергнуть незримую силу?! Внешнее масонство служит слепым прикрытием ее и ее целям, но план действия этой силы, даже само ее место пребывание для народа всегда останется неизвестным (протокол №4).
Масонские ложи удвоят наши ряды. Сами того не зная, они будут служить нам, став, таким образом, подготовительной ступенью нашей организации.

У нас в услужении – люди всех мнений, всех доктрин: реставраторы монархий, демагоги, социалисты, коммунары всякие утописты (протокол №9).
Претенденты на престол, не имеющие на него легитимного права, будут хотеть получить его с помощью революции. Герцог Орлеанский – масон. Принц, который не имеет своего царства, но хотел бы иметь, может быть хорошим помощником для нас.

Мы сломаем значение гоевской семьи и ее воспитательную цену (протокол №10).
Чтобы они сами до чего-нибудь не додумались, мы их отвлечем увеселениями, играми, забавами, страстями… (протокол №13)
Главное – отделить человека от его семьи, подорвать его нравственные устои… Человек любит праздность и безделье. Внушай ему, как тяжела его доля и что он достоин лучшего.

Нам необходимо подорвать веру, вырвать из ума гоев самый принцип Божества и Духа… (протокол №4)
Мы должны разрушить всякие верования (протокол №14).
Наша окончательная цель… полное уничтожение Христианской веры и даже христианской идеи.

Во имя разрушения старого мира… мы должны удушить Христианство.

В тайные общества обыкновенно поступают всего охотнее аферисты, карьеристы и вообще люди по большей части легкомысленные, с которыми нам будет нетрудно вести дело и ими заводить механизм проектированной нами машины (протокол №15).
Буржуа тщеславно стремится записаться в масонскую ложу… Это чувство так банально и присуще многим, что я всегда восхищаюсь человеческой тупостью… Масонские банкеты с громогласными проклятиями в адрес властей. Это положительно даже больше того, что мы требуем от своих адептов.

Священничество гоев мы уже озаботились дискредитировать… С каждым дне м его влияние на народы падает. Свобода совести провозглашается теперь всюду – следовательно, нас только годы отделяют от момента полного крушения христианской религии (протокол №17).
Разложение масс, которое мы предпринимаем, означает разложение народа через священство, разложение самого священства, разложение которого приближает день, когда мы окончательно похороним Церковь.

В 1867 году под руководством великого мастера Великой ложи Италии Гарибальди создается международная масонская организация – Лига мира и свободы, провозгласившая идею Соединенных Штатов Европы как первую ступень создания мирового правительства.
В рамках этой масонской лиги возникает тайная организация – Альянс интернациональных братьев, члены которой делились на три степени посвящения. На самом верху стояли действовавшие абсолютно тайно и никем не контролируемые «интернациональные братья». Им подчинялись «национальные братья». Ниже всех стояли члены полулегальной-полутайной организации – Международный альянс социалистической демократии. Масонский альянс, филиалы которого имелись в ряде европейских стран, подобно иллюминатам или карбонариям, соединял в себе черты вольных каменщиков и иезуитов. «Рыцари плаща и кинжала» из Альянса интернациональных братьев возглавлялись М. Бакуниным, сторонником политического бандитизма и террора. «Разбойник… – заявлял Бакунин, – непримиримый враг государства и всего общественного и гражданского строя, установленного государством». [319 – 3 19 Цит. по: Пирумова Н. Бакунин. М., 1970. С. 295—296.] Восприняв самые преступные традиции иллюминатов и карбонариев, глава Альянса интернациональных братьев обращался к членам своей организации: «Данное поколение должно начать настоящую революцию… должно разрушить все существующее сплеча, без разбора, единым соображением – „скорее и больше“». Формы бандитизма могут быть различные: «…яд, нож, петля и т.д…. Революция все освящает в этой борьбе… Это назовут терроризмом! Этому дадут громкую кличку! Пусть! Нам все равно». [320 – 3 20 Цит. по: Там же. С.297.]      …
//– Сравнение Сионских протоколов с документами Альянса интернациональных братьев –//
Сионские протоколы
Документы Альянса интернациональных братьев

Из государств мы сделали арены, на которых разыгрываются смуты… Неистощимые говоруны превратили в ораторские состязания парламенты и административные собрания. Смелые журналисты, бесцеремонные памфлетисты ежедневно нападают на административный персонал (протокол №3).
Пятый разряд членов организации состоит из доктринеров, конспираторов, революционеров – всех, кто болтает языком на митингах и пишет статьи в газеты. Мы будем бросать их на самые опасные мероприятия. Большинство из них исчезнут, но некоторые станут настоящими революционерами.

Создав всеми доступными нам подпольными путями с помощью золота, которое все в наших руках, общий экономический кризис, мы бросим на улицы целые толпы рабочих одновременно во всех странах Европы. Эти толпы с наслаждением бросятся проливать кровь тех, кому они в простоте своего неведения завидуют с детства и чьи имущества им можно будет тогда грабить (протокол №3).
Наша организация использует все возможные средства и всю свою власть, что бы умножить беды и несчастья людей, в результате чего их терпение лопнет и они поднимутся на всеобщее восстание.

Масонство служит слепым прикрытием (незримой силы) (протокол №4).
Почему я придаю такое значение масонству? Потому что оно будет служить нам как ширма и как прикрытие.

Мы… будем поручать (ответственные посты в государствах) лицам, прошлое и характер которых таковы, что между ними и народом легла пропасть, таким людям, которым в случае непослушания нашим предписаниям остается ждать или суда, или ссылки. Это для того, чтобы они защищали наши интересы до последнего своего издыхания (протокол №8).
Мы привлечем к себе людей с запятнанным прошлым и, используя знания этого, будем держать их в своих руках… зная их грязные секреты, мы сделаем их своими рабами. Их власть, связи, влияние и богатства станут для нас неистощимым сокровищем и помогут в наших различных мероприятиях.

Мы немилосердно казним всех, кто встретит наше воцарение с оружием в руках (протокол №15).
Для достижения серьезной цели не следует останавливаться перед средствами и считать число жертв, приносимых ради этой цели (протокол №15).
В первую очередь, мы уничтожим людей, которые представляют опасность для революционных организаций и чья внезапная насильственная смерть запугает правительство.

 

&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&&

 

Protocols_Spain_1930C O R P U S :

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие ко второму изданию

Предисловие к третьему изданию

О том, как православный был обращен в православную веру

Одно из современных чудес преподобного Сергия

Поездка в Саровскую пустынь и Серафимо-дивеевский женский монастырь

Служка Божией Матери и Серафимов

Дух Божий, явно почивший на отце Серафиме Саровском в беседе его о цели христианской жизни с симбирским помещиком и совестным судьей Николаем Александровичем Мотовиловым

Отец Серафим и суд над убийцей

Эпизод из жизни старца Оптиной пустыни, иеросхимонаха отца Амвросия

Отец Егор Чекряковский

Одна из тайн Божиего домостроительства. Святая Русь

Небесные обители

Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле!

 

Отцу Иоанну Кронштадтскому с чувством благоговейной признательности посвящает автор.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Неожиданный для меня успех моих очерков, собранных в один сборник под заглавием “Великое в малом”, исчерпал в течение одного года все издание и вселил в меня радостную уверенность в том, что вечные запросы духа не только не остались чужды нашему времени, но что, напротив, при явном усилении торжествующего мирового зла, возрастает и крепнет в силе и духе неизменное и вечное благо великих христианских упований… Приступая теперь ко второму изданию моей книги, я решил дополнить ее новыми очерками, разновременно появившимися за этот год в печати, а также и такими, которые впервые увидят свет только в этом издании.

К первым должны быть отнесены: “Служка Божией Матери и Серафимов”, “Одна из тайн Божиего домостроительства”, “Что ждет Россию”; ко вторым: “Небесные обители” и “Антихрист как близкая политическая возможность”.

Останавливаю внимание моего читателя на этом последнем: в нем он найдет разгадку великой мировой тайны, сокрытой до времен последнего ее исполнения. Тайна теперь исполнилась, ключ к ней найден: наступает близкое торжество всех оправданных христианских надежд, торжество всей христианской веры. Но близкое торжество веры приблизило и страшное время антихристова гонения на веру, и не без воли Божией дается в “Антихристе”, моей книге, предуказание на то, к чему должен готовиться христианский мир, чтобы встретить во всеоружии своего смирения и терпения грозный искус соблазна, имеющего прельстить даже избранных.

“Претерпевый до конца, той спасется”. И если немощному слову дано будет коснуться сердца моего читателя, то завершая мой малый труд, прошу его об одном – помянуть молитвенно имя его автора на истинную пользу его и своей души перед грозным и нелицеприятным Судией, близ грядущим в мире со славою и силою многою.

С.-Петербург, 1905 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ

Выпуская в свет с Божиею помощью уже третье издание книги моей “Великое в малом”, встречаю надобность и по его поводу сказать несколько слов моему боголюбивому читателю.

Не себе, не своему дарованию приписываю я успех труда моего, в сравнительно короткое время исчерпавший два издания книги, а воле Господина моего, которому я служил и служу в мерах любви моей и разумения. Современной литературе я – совершенно чужой человек: ни знакомств в ее царстве, ни связей, ни общения в духе с кем бы то ни было из пишущей братии у меня не было, нет и теперь – за немногими исключениями, как и я, в мирской литературе малоизвестными, не будет, полагаю, и в будущем. Отсюда – полное отсутствие того, что на книжном рынке творит успех книге. А, между тем, книга моя, как малый родник, проточила толщу коры неизвестности и равнодушия и потекла тихо звенящим ручейком в необозримое и бурно-клокочущее житейское море, не теряясь, однако, в волнах его, а прокладывая на них небольшой, но все же заметный след, по вкусу и цвету струи своей отличный от вкуса и цвета накипи и пены взбаламученного моря человеческой жизни. Великий молитвенник Русской земли отец Иоанн Кронштадтский, которому посвящена была при жизни эта книга, которому ее я и теперь, как живому, посвящаю, сказал мне 14 июля 1906 года в Николо-Бабаевском монастыре:

– Пиши: я люблю все, что ты пишешь.

– Для кого же писать? – возразил, было я. – Кому теперь читать такие писания?

– Бог благословит, – ответил отец Иоанн, – и читать и покупать будут.

Этим благословением великого Кронштадтского пастыря я и объясняю себе совершенно неожиданное для меня распространение моих очерков, собранных в книге, названной “Великое в малом”. Мал мой труд, но велико почило на нем благословение.

Велика и милость Божия.

В новом третьем издании моей книги мне пришлось сделать некоторые существенные изменения и дополнения, которые коснулись очерков – девятого, десятого, одиннадцатого и двенадцатого. В девятый очерк, озаглавленный во втором издании – “Одна из тайн Божиего домостроительства”, я включил в новую свою статью – “Святая Русь. Искатель града невидимого. Иеромонах скита Оптинской пустыни отец Даниил (Болотов)”.

Сделано это мною потому, что именно этого-то иеромонаха и касалась та тайна Божьего домостроительства, которая под этим заглавием служила предметом девятого очерка второго издания моей книги. Отец Даниил скончался 25 ноября 1907 года, и потому о нем теперь сказать можно более подробно, открыв читателю и его имя, чего при его жизни сделать было нельзя по причинам читателю понятным.

Десятого очерка – “Небесные обители” – изменения коснулись только в смысле некоторых сокращений, которые мне пришлось сделать при ближайшем моем знакомстве с людьми, выведенными в этой статье со слов третьего, хотя и достоверного, лица, а не поличным моим наблюдениям. Да не посетуют на меня за это изменение те, у кого на руках имеется моя книга второго издания, тем более, что и коснулось изменение это не главного, а третьестепенного, не упований веры нашей, а одного человека, неосторожно и без достаточной проверки призванного к участию в этом очерке.

Наибольшей же переработке подвергнуты мною очерки одиннадцатый и двенадцатый – “Что ждет Россию” и “Антихрист как близкая политическая возможность”. События современной мировой и русской жизни, а также общение мое с людьми, посвятившими всю жизнь свою, все делание свое на служение в духе и истине, в преподобии и правде деятельному христианству, открыли мне нечто новое, великое и страшное, что еще было скрыто от меня в 1905 году, когда выходило в свет второе издание этой книги. Откровение это, выведенное из наблюдений над текущею духовной и политическою жизнью христианских народов и изучение тайн религиозных сект Востока, в частности же масонства, дало мне материал такой огромной важности, что я почитал бы себя изменником и предателем Христа Бога моего, если не поделился бы материалом этим с читателем-боголюбцем.

Велика и страшна “глубина сатанинская”, открываемая одиннадцатым и двенадцатым очерками, соединенными в третьем издании в один под общим заглавием – “Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле?” Господу сердцеведцу угодно было для издания этого очерка отдельной брошюрой послать на пути моем одного верного раба Своего, которым брошюра эта выпускается для бесплатного обращения среди православных в достаточном числе экземпляров.

В заключение вновь прошу всякого православного, кому придется по сердцу моя книга, поминать имя грешного ее составителя пока – о здравии и спасении, а по времени – и за упокой души его в обителях небесных Триипостаснаго Единого Бога за бесценные заслуги Единого Господа Иисуса Христа, Ему же честь и поклонение и слава во веки.

29 января 1911 г.
Сергий Нилус

О ТОМ, КАК ПРАВОСЛАВНЫЙ БЫЛ ОБРАЩЕН В ПРАВОСЛАВНУЮ ВЕРУ

Иже бо аще постыдился Мене и Моих словес, сего Сын Человеческий постыдится, егда приидет во славе Своей и Отчей и святых Ангел.
Лк. IX, 26 I

Родился я в 1862 году в семье, которая со стороны родных матери моей считала в своей среде немало людей передовых в том духе, каким вообще отличались шестидесятые годы теперь уже прошлого столетия. Прирожденные дворяне-землевладельцы, и притом крупные, они, быть может благодаря своей связи с землей и крестьянином, избегали крайнего проявления увлечений годов семидесятых, но общего, так сказать, платонически-революционного духа избежать не могли – так велико было тогда обаяние идей охватившего всех эгалитаризма, свободы мысли, свободы слова, свободы… да, пожалуй, свободы и действий. Не было, кажется, в то время ни одного дворянского дома в обеих столицах, где бы на свой образец, по силе разумения и по последней прочитанной книжке сперва “Современника”, а затем “Отечественных записок” или “Вестника Европы”, не перекраивался государственный строй Российской империи.

Тогда было время великого дворянского переселения из родовых гнезд в разные Большие и Малые Конюшенные, на Сивцев Вражек, к Николе на Песках и в иные тихие уголки первопрестольной, куда устремлялись дворянские колонисты, разрывая свою вековечную связь с деревней. Москвичам-старожилам должны быть еще памятны эти теперь уже дряхлые дома-особняки, куда в те времена переселился доживать свой век старый деревенский помещичий быт. Мало их теперь сохранила Москва.

Одним из таких домов в Москве и был дом, в котором я начал себя помнить и привыкать к сознательной жизни.

Конечно, твердая пища разговоров политической окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда говорили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от Церкви, соединяя ее в своем детском представлении только со старушкой-няней своею, которую я любил до самозабвения, да с величавым звоном московских “сорока сороков”, когда, особенно, с первой выставленной рамой, в мягком жизнерадостном весеннем воздухе, он вливался широкой, могучей волной в освеженные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, полей, шутливых ручейков среди зеленеющей травки, – словом, на мир Божий из каменных стен современной городской лжи и условности.

Отчего я так любил деревню, которую терпеть не могла моя мать, ездившая туда – и то, как она говорила, – “с отвращением”, на два летних месяца; отчего я так любил свою немудрую старушку-няню, которая и живала-то при мне не подолгу, оставляемая, обыкновенно, в деревне на зиму для караула господских кладовых и деревенского дома? – Бог ведает, но любил я их обеих до слез; и любовь моя к ним была какая-то особенная, чисто русская: я почему-то их “жалел”, именно “жалел” – другого выражения нельзя подобрать тому больному и вместе до слез сладкому чувству, которое я к ним испытывал.

Когда, бывало, после десятимесячной разлуки, проводимой в Москве, я приезжал в родную деревню, первым моим движением, первым порывом было бежать к няне обнять ее, выплакаться у нее на груди за всю горечь обиды разлуки с нею и с милой моему сердцу деревней; и вслед затем мчаться в какой-нибудь уединенный уголок родимой нивы и там горячо, горько и вместе радостно плакать, припадая и целуя ее пахучую ядреную землю.

Москве, с ее незнаемою в то время для меня, но инстинктивно воспринимаемою святыней, деревне, с ее безбрежным простором черноземных полей, в котором так ясно чувствуется бесконечность Самого Бога, с ее еще мало в то время тронутым “цивилизацией” мужиком, да няне-старушке, так горячо любимой, я и приписываю, что не утратил в детстве способности отдавать свою душу тому настроению, которое неразрывно соединяется с молитвой.

Тем не менее молитв я не знал, в церковь заходил случайно; закону Божьему у учителей равнодушных, а то и прямо враждебно настроенных к слову Божьему, я обучался как неизбежности неумолимой программы гимназии, и во весь гимназический курс изучал его скверно – ведь и предметом-то он был “не главным”. Стыдно, да и грешно теперь вспоминать, к каким уловками и надувательствам прибегал я, чтобы обойти законоучителя! Правда, редко мне это удавалось, и, помнится, особенно в третьем классе, у строгого и многоопытного батюшки, я почти и не выходил из единицы со многими минусами. Так в богопознании шел я, православный по имени юноша, до университета, где уж, конечно, было не до такого “пустяка”, как Православие.

У покойного профессора отца Сергиевского в университете я ни pазy на лекциях не был и экзамен держал по сплошь надписанной программе. Да и лекций его в мое время не существовало: весь многочисленный первый курс довольствовался двумя десятками затрепанных, засаленных книжек “Курса богословия”, сдаваемых университетскими сторожами за полтинники в арендное содержание экзаменующимся многих поколений.

II

До чего, до какой мерзости духовного запустения доходил я, предоставленный самому себе в жизни веры, представить себе может только тот, кто жил в этом духовном смраде и кто потом, на пути своего падения, был удержан невидимой рукой благостного Творца.

Помню, чуть ли не в VI классе гимназии, отбывая повинность (так большинство из нас смотрело) обязательного говенья на Страстной седмице, я к исповеди у “раннего батюшки” (москвичи должны знать этот термин) явился в полупьяном виде, до того “полупьяном”, что перед исповедью, должно быть, по инстинкту чувствуя, что творю что-то неладное, собирался выкупаться в полой воде Москвы-реки, по которой еще плыли отдельные льдины вешнего половодья. И что это была за исповедь! Истинно долготерпелив и многомилостив Господь, благоволивший уже много лет спустя дать мне испытать сладость обращения.

Но под всей духовной мерзостью, накопившейся годами свободы религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, наконец, общественной, – молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени приближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственною только христианам, – все это не давало погаснуть в моей душе искре, правда, еле мерцавшей в душевной моей темноте, искре неясно сознаваемой любви к Богу и Его Православию.

Я намеренно подчеркиваю слово Православие, потому что в редкие минуты молитвенного подъема я’только к нему одному и стремился своею душой. Ни величественность католического богослужения с величавой мощью знаменитых органов, красотой голосов оперных певцов, со всею театральностью обстановки кардинальского служения, уже не говоря о жалких намеках на богослужение в церквях протестантских, – ничто не влекло к себе так моего молитвенного внимания, как дивная красота православного богослужения.

И тянуло меня иногда в бедную сельскую церковь нашего черноземного захолустья, с ее не мудрствующим лукаво – простым батюшкой-земледельцем, с таким же, если еще не более простым дьячком-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и “немощи” сила Божия совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгновения, духовного покаянного общения падшего сына с вечно Сущим Отцем, пока не совершилось дивного…

III

Когда я еще был в IV классе московской 1 прогимназии (теперь 7 гимназия), перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались выпускными, чем не мало гордились), в тревоге за успех их окончания, я1 дал обет в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я выражался, к “Троице-Сергию” “перекреститься обеими руками и ногами”. Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия наконец была окончена, и университет был пройден, а об обете я не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рассмеялся тому, кто бы мне о нем напомнил.

Так прошло времени немало. Как оно прошло или, лучше сказать, проведено было – сказать страшно! Конечно, страшно христианину. Жилось, словом, весело. Не случись тут со мной истории, проведшей глубокую, на всю жизнь неизгладимую борозду в моей черствевшей душе и заставившей меня соблюсти в себе “человека”, я бы, конечно, погиб безвозвратно.

По окончании курса в Московском университете я был заброшен – добровольно, правда, но все-таки заброшен, – в качестве кандидата на судебные должности при прокуроре Эриванского окружного суда в местечко Баш-Норашен Шаруро-Даралагезского уезда.

Эриванский суд командировал меня в это неудобопроизносимое место в помощь к двум местным помощникам мировых судей для самостоятельного производства следствий.

На мою долю было дано 150 дел, состоящих большею частью из одних обложек с заголовком: дело 6… (конечно: разбои, грабежи, убийства). Все производство по этим делам было ограничено вшитой в обложку описью документов, а документы – одним номером дознания сельского старшины. Кто знает криминальную жизнь Закавказья, тому должно быть отлично известно, что все наше уголовное судопроизводство по уставам императора Александра II, за редкими исключениями, – одна сплошная насмешка над местным правосудием. Незнакомых с местными бытовыми особенностями наших инородцев, особенно армян, прошу верить мне на слово. На так называемых “следственных” делах, где свидетельским показаниям существует определенная такса в размере от одного “абаза” (двугривенный) и выше, не один русский следователь или сходил с ума, или спивался с кругу на дешевом армянском вине и на омерзительной их, неочищенной виноградной водке.

Был я тогда очень молод, энергии – хоть отбавляй, и со всем избытком молодых сил, с идеями цивилизаторскими (святая простота) я ринулся в бой за честь и славу русского гуманного, как мне тогда воображалось, суда.

Дорог в том краю, где мне пришлось действовать, даже в нашем, “земском” смысле, проездных было так мало, что мне пришлось волей-неволей обратиться в лихого кавалериста, а где и просто пехотинца.

Раз как-то на какую-то спешную выемку, или обыск, мне пришлось мчаться чуть не марш-маршем.

Дорога, или подобие дороги, шла по каменистому берегу Арпачая, сплошь усеянному острыми камнями всевозможных форм и величин.

За мной скакал конвой; переводчик, два казака, два или три чапара-туземца (земская стража, кунаки – приятели всем разбойникам) и сельский старшина. Захотелось ли мне помолодечествовать, или уж такая “вышла линия”, только я приударил нагайкой своего Карабаха, гикнул и, пригнувшись, помчался с такой быстротой, что сразу на несколько десятков сажен бросил назади свою команду.

И тут случилось нечто невообразимое… Помню только, да и то смутно, что я куда-то взлетел вверх, помню не то лошадиные ноги над своей головой, не то что-то бесформенное, но ужасное; пыль… опять словно лечу куда-то в пропасть…

Когда я опомнился, огляделся – я ничего не мог сообразить.

Вижу, весь мой конвой вокруг меня спешился: армянин-переводчик стонет, точно раненый; лошадь, на которой я ехал, стоит около меня с изуродованным седлом, но стоит, как вкопанная, никем не удерживаемая. Сельский старшина, татарин, сидит на корточках, бьет себя ладонями по коленкам и с ужасом, в такт, преглупо раскачивая головой в мохнатой папахе, что-то причитает, должно быть жалостное. Глядя на него, я едва не расхохотался, так мне показалась комична его фигура.

Тут только я понял, что на всем скаку я каким-то образом вылетел из седла и, конечно, со всего размаху ударился о дорожные камни. Ощупываю себя – ничего… Нигде не больно, только едва заметно ноет ладонь правой руки… Встал, прошелся – тоже ничего. Слава Богу, отделался даже без царапины.

Оказалось, что на всем бешеному скаку лошадь моя споткнулась и перевернулась, как заяц, через голову. То же сделал и я, пролетев через голову под лошадь. Казаки уже потом мне говорили, что только чудо могло меня спасти: “по закону и от барина, и от лошади должно было только мокренько остаться”. Как бы то ни было, но после всей этой головоломки у меня поныла два-три дня правая рука, и тем бы все и ограничилось, если б… я тут же вскоре не вспомнил о невыполненном обете.

IV

Почему я не вспомнил о необходимости быть более осторожным, почему мне пришел на память давно забытый ребяческий обет – предоставляю догадываться людям, изучающим человеческую душу с точки зрения современной науки. Найдутся, конечно, охотники и скажут: сотрясение мозга от падения – и человек из нормального стал ненормальным; но найдутся и такие, кому дано и кто задумается.

Опять прошли года, и опять, как бы в доказательство моей “нормальности”, нимало не изменившейся от падения, я по-прежнему все не исполнял обещанного угоднику Божьему; но сердце уже не было по-прежнему покойно. Все чаще и чаще, словно огненными буквами, внезапно загорающимися на темноте моей души, стало вырисовываться страшное слово – клятвопреступник.

Со службы я уже давно ушел и засел хозяйничать в деревне.

На одной из Страстных седмиц я, лет семь или более не говевший, не без чувства ложного стыда перед моей “интеллигентностью”, больше, пожалуй, из снисхождения к “предрассудкам” меньшей братии – крестьян, избравших меня в церковные старосты нашей сельской церкви, поговел, что называется, через пень в колоду, причастился, не без некоторого, впрочем, странного в то время для меня, непонятного тайного трепета, в котором я долго не хотел сам себе признаться, и после причастия почувствовал себя точно обновленным, каким-то более жизнерадостным: душа что-то испытала давно знакомое, родное; более того – что-то такое необъяснимо сладкое и вместе торжественное…

Мне кажется: так сокол, затомившийся в долговременной неволе, сперва лениво, нехотя расправляет свои отяжелевшие крылья. Один неуверенный взмах, другой, третий… и вдруг – дивная радость полузабытого, свободного полета и вглубь, и в ширь лазурного поднебесья, в бесконечной волне эфирного моря!..

Тогда мне был дарован только первый, неуверенный взмах моих духовных крыльев. Но тайная, неведомая сила, раз данная крылу, уже не могла остаться инертной. Что-то зрело в моей душе: чаще стала посещать жажда молитвы, не ясно сознаваемая, даже иной раз насильственно заглушаемая повседневными заботами, собственным недоверием к своему душевному настроению, отчасти даже какою-то глухой злобою, откуда-то, точно извне, прокрадывавшейся в мою мятущуюся душу.

Но неисполненный обет все неотступнее восставал передо мной, скорбный, негодующий.

И я его исполнил.

Никогда не забыть мне того священного трепета, той духовной жажды, с которою я подъезжал из Москвы с поездом Ярославской дороги к духовному оплоту престола и родины. Вся многострадальная, смиренномудрая история русской земли, казалось, невидимою рукой развертывала свои пожелтевшие, ветхие деньми, страницы.

Благоговейно преклонял я свой слух к тихому, но вещему шелесту, и что-то новое, неизведанное и вместе необыкновенно сладостное зарождалось, росло и охватывало с необычайною силой любви мою душу. Душа рождалась вновь. И что это было за благодатное рождение!

Сколько лет уже прошло с того времени! Но до сих пор я вижу и чувствую на себе силу влияния той таинственной православной Руси, которая открылась мне во мгновение душевного моего возрождения, открылась и на всю жизнь запечатлела свой девственный образ в моем благодарном воспоминании. Да! Видение отрока Варфоломея, давшее России преподобного Сергия, сплотившее во имя Божие в дремучем лесу вокруг убогого храма, под державой Великого Князя – князей, бояр и смердов, создало и прославило, во славу Божию, великое русское царство, обнявшее своей Москвой полмира. Тут весь “закон и пророки” земли русской.

По святыням лавры водил меня монашек из нестарых и из простеньких – первый встреченный мной у врат обители, благоговейный, тихий и смиренный; он же привел меня и к раке, где покоятся нетленные мощи преподобного Сергия. Молящихся было довольно много. Служил очередной иеромонах общий для всех молебен.

Я стал на колени и в первый раз в своей жизни отдался дивному чувству молитвы без мудрствования лукавого. Я просил преподобного простить мою духовную слабость, мое неверие, мое отступничество. Невольные благодатные слезы закипели где-то глубоко в сердце: я почувствовал, как будто я ушел куда-то из себя. И вдруг, подняв голову и взглянув сквозь туман набежавших слез по направлению к раке преподобного, я увидел на стене, за стеклом, охраняющим его схиму, над схимой, лик старца с грозно устремленным на меня суровым, гневным взглядом. Не веря своим глазам, я отвел их в сторону, продолжая еще усерднее молиться, но точно какая-то незримая сила опять заставила меня взглянуть на то же место – и вновь, но уже яснее, и как будто суровее, блеснули на меня очи схимника.

Меня объял ужас, но я стоял перед этим строгим ликом, уже не отводя от него глаз и не переставая еще усиленнее молиться. Это уже не была молитва, как мы ее привыкли обыкновенно понимать, – в ней не было слов, не было даже самого представления о слове, это был какой-то взлет необычайной продолжительности из самых тайников глубины душевной. Продлись он долее, разорвались бы союзы души и тела. И я видел, я утверждаю, что не галлюцинировал, а видел, именно видел, как постепенно смягчался суровый взор, как благостнее становился лик дивного старца, как все легче и отраднее делалось моей потрясенной душе, и как постепенно под схимой туманилось, исчезало и наконец исчезло чудесное изображение…

Я далек от утверждения, что грешными своими глазами я удостоился в то время видеть святыню, видеть самого Божиего угодника, хотя самый факт видения был для меня слишком очевиден, чтобы его можно было принять за галлюцинацию. Призрак, вызванный экзальтированной фантазией, не мог бы принести тех плодов, которые впоследствии получила моя душа – я как блудный сын после того вернулся в лоно любящей матери-Церкви.

Духовное возрождение было прямым следствием испытанного и виденного у раки преподобного Сергия.

Когда кончился молебен, все пошли прикладываться к мощам чудотворца; пошел и я, уже спокойный и радостный и как-то по особенному легкий. Я никогда такой легкости не только душевной, но и физической, до этих пор не испытывал. Точно тяжелый давнишний гнет, долго давивший мне плечи, был снят с меня сильной и власть имеющей рукой. С особенным благоговением поцеловал я св. мощи, поцеловал стекло, оберегающее схиму… Мой монашек-проводник уже стоял около меня и приглашал идти в ризницу – величайшую достопримечательность лавры.

Был я и в ризнице, пил воду из св. колодезя, видел охраняемое мрачными вековыми сводами под церковью место, где, по преданию, являлась св. Сергию Сама Владычица Небесная; но ходил я по всем этим священным и дорогим русскому сердцу местам точно в каком-то тумане, весь исполненный великим таинством испытанного.

Смутно помню, как при прощальном выходе из лавры у святых ея ворот купил я кипарисовый складень и житие преподобного, как простился с милым моим проводником.. Даю ему на прощание не то три рубля, не то пять. Не взял: “Помилуйте, за что же-с?” Так и не взял, как я ни настаивал. Простая, милая душа!

Эти несколько часов, проведенных под кровом св. обители, этот исполненный наконец обет дней зеленой юности, это дивное молитвенное настроение, свыше ниспосланное, по молитве, верую, преподобного, – все это совершило во мне такой перелом в моей духовной жизни, что уже сам по себе перелом этот не что иное, как чудо, въяве надо мной совершившееся.

Я уверовал.

VI

Да, я уверовал, и, видит Бог, чувство, с которым я возвращался из Троице-Сергиевой лавры, было исполнено такой неземной теплоты, такого полного душевного смирения, такой любви к постигнутому Богу, такой покорности Его святой воле – тдк я познавал в те минуты Христа, моего Искупителя, что дивное это настроение не могло быть ничем другим – это была вера глубокая, бесповоротная, в которой Творец и тварь невидимо соединяются во единое, в которой благоговейная благодарность твари возносит ее до Самого Сотворившего.

Казалось, моя земная душа стала небожительницей. Сладость неизмеримая! Я жаждал подвига. Я сам был весь один порыв и подвиг!

Но Господь судил другое. И, Боже мой! как было жалко, и как недостойно было это другое! И как быстро оно совершилось! Как оно, это другое, чуждо и прямо враждебно было уносимому из лавры великому чувству!

До неба вознесшийся, я прямо был низринут в преисподнюю.

Как это случилось? Ответ на это может быть дан только один: я был отдан в руки лукавого. Бес овладел моей душой по Божиему попущению.

“Но кто может такие слова слушать?..” Когда такие речи произносят убежденные уста монаха-подвижника, воочию испытавшего на себе действие человеконенавистнической силы исконного врага человеческого рода, и то тогда нет, кажется, достаточной злобы и насмешки, на которую только ни было бы способно “интеллигентное” слово современных “христиан” и которая не была бы излита на голову исповедника.

Тем не менее, я спокойно, сознательно готов вынести на себе всю тяжесть мнимого позора, довлеющего мне, бывшему студенту Московского университета, за непоколебимое исповедание, здесь произносимое. Отрицать сатану, значит отвергнуть все слово Божие, значит отвергнут Самого Христа Спасителя, бесов изгонявшего и давшего власть их изгнания своим верным.

Мощен враг, неизведанная сила которого пренебрежительно отвергается; но тот враг, действительное существование которого “убежденно” не признается, тот враг поистине всесилен. Все великие люди истинные подвижники Божий, честность и искренность которых даже и противниками их не подвергается сомнению, все они говорят о нем, все боролись с ним и все его одолевали с помощью благодати Божией, как врага не только мысленного, но и очевидного их просветленному зрению.

Неужели же в самом деле обыкновенные люди эти, достигшие недоступной обыкновенным смертным и никем не отвергаемой высоты духовной, люди, на св. Евангелии создавшие величайшее дело утверждения на земле Христовой Церкви, исповедуемой теперь чуть не всеми языками земными, неужели эти отцы Церкви, существующей почти две тысячи лет, были галлюцинаторами, сумасшедшими?! Их многовековое, до конца мира незыблемое дело говорит за них.

Таковы ли дела и теории современных отрицателей, даже такие из них, которых суемудрое человечество признало гениальными?..

И с какой ужасной силой отозвалось в моей душе это нападение вражье!

VII

Из лавры мне надо было ехать в Петербург. Приехал я туда полный той же дивной настроенности. Пока все финансовые операции, загнавшие меня в этот город всевозможных провинциальных терзаний, проходили по финансовым мытарствам, досугу для фланирования у меня оставалось более чем достаточно. Не прошло нескольких дней, как я уже был в руках лукавого.

В городе малознакомом нашлась малознакомая, но интимная компания людей не менее моего в то время досужих… И что тут произошло!.. За всю мою жизнь я не видал и не предавался такому мрачному разгулу. Именно мрачному, потому что даже в самый разгар неудержимых оргий, в редкие минуты, когда оставался наедине сам с собой, я буквально купался в собственные слезах.

Я видел бездну, раскрытую под моими ногами, видел зловещий мрак ее бездонной пасти и ни секунды не терял сознания, что, подчиняясь какой-то грозной, зловещей силе, я неудержимым полетом лечу стремглав вниз головой туда, откуда не бывает возврата.

Такого ужаса нравственной смерти, охватившей мою душу, я не испытывал никогда во всю мою жизнь. Часто доводилось мне в былое время увеселять себя с присными, и был я моложе, и меньше жизнь меня учила, но, повторяю, того, что я тут испытал, я не испытывал ни прежде и, Бог поможет, не испытаю и после.

Бог был забыт; более того – я чувствовал, как во мне против моей воли зарождалось и росло с неудержимой силой святотатственное желание уничтожить в своей душе всякий, даже самый затаенный уголок, где бы еще могло сохраниться Его святое изображение. Меня душила непонятная злоба. Но, странно! – к ней примешивалась такая невыносимая горечь, такая мука сердечной утраты, что бедное мое сердце, казалось, разрывалось на части. Что же это было за сверхчеловеческое страдание!

Одну минуту я хотел было броситься под поезд.

К счастью, искушение продолжалось недолго. Не прошло недели, я вновь получил дар молитвы, с ним вернулось ко мне, хотя далеко не в прежней, испытанной в лавре, глубине, чувство веры и христианского счастья общения с Господом. Надо было много еще пережить, много перечувствовать, надо было вынести еще не одну житейскую и духовную борьбу, чтобы получить вожделенное.

Теперь, сравнительно спокойно вспоминая пережитое, вспоминая страшное искушение, посланное моим слабым духовным силам, я не могу до сих пор без трепета и смущения, без чувства робости, восстановить в своей памяти все обстоятельства того невероятного, по внезапной силе, превращения визионера лаврскаго в того одержимого, каким я стал тогда буквально во мгновение ока.

Психология сумасшедшего – скажут и кстати найдут тому неоспоримое доказательство в исповедуемых мною верованиях. О, мир духовный человека! Кто тебя постигнет, кроме верующего в откровение? Современные Гамлеты и “друзья Горацио” недаром наполняют и переполняют, без надежды на исцеление, психиатрические больницы, растущие, как грибы. Ни им, ни их мудрецам не снятся причины, отчего это происходит на свете. Болезнь века, нашего нервного века! Откуда она? Неужели от того счастья, которое дает хваленая цивилизация и которыми она предательски заманивает жаждущее призрачного счастья легковерное человечество?!

Случайность, известное стечение обстоятельств, психическая реакция, нервы, дряблость разнузданного барича, атавизмы и много другого, одинаково мало объясняющего, приведут мудрецы века сего в объяснение психологии данного момента. Но они даже и не дадут себе труда объяснять его: им дорога не истина, а усвоенная ими их псевдонаучная точка зрения. Отказаться от нее – значит признать свою несостоятельность, а у кого из них на это хватит мужества? В жизни аристократизма мысли, в которой они узурпировали себе первое место, им дела нет до погибающего в созданных ими заблуждениях человечества, сохранено было бы за ними их первенство, их руководящее влияние над легкомысленной толпой. Внезапную болезнь здорового организма они умеют объяснять заразным началом, находящимся вне организма и извне в него проникающим, но микроба духовной заразы, открытого давно и известного врачам духовным, великим молитвенникам Церкви, единственным духовным врачевателям мятущейся человеческой души, не дано открыть вновь современным лжецелителям: закрыты отступничеством и неверием их духовные очи – и “видя не видят, и слыша не разумеют”.

Как бы то ни было, налетевшая на меня гроза прогремела над моей головой и умчалась так же внезапно, как и появилась. Небо моей духовной жизни прояснилось, но солнце, так было ярко засиявшее, хотя и стало вновь светить мне, но уже без прежней яркости, как бы сквозь тонкие, прозрачные облака, отставшие от промчавшейся грозовой тучи.

Душевное мое состояние было как точно после тяжкой смертельной болезни: болезнь прошла, осталась слабость, гнетущая, удручающая. Я не был уже прежним человеком, но и новым не сделался. Мир и его утехи потеряли для меня значение – я как-то отстал от людей, но пустота, оставленная ими в моей душе, не находила себе восполнения.

Посещало меня изредка и молитвенное настроение: больше, чем прежде, стал любить я чтение св. Писания, чаще и глубже останавливал я на нем свое внимательное размышление, но сказать себе с полной искренностью, что сердце мое нашло себе удовлетворение, я все-таки не мог. Стал я и в церковь ходить чаще, но и в церкви не находил желанного.

В моем старом прошлом я ясно, правда, видел зло и с трепетом вспоминал, что был этому злу причастен, но настоящим моим я, пожалуй, был еще более недоволен.

Вся моя внутренняя жизнь как бы двоилась. У меня было такое чувство, точно я перед собою лицемерю, что я стараюсь внушить себе какое-то убеждение, которого у меня нет в действительности и, что еще хуже, что я это убеждение, которого нет, хочу выставить напоказ людям. В моем старом заквасе я видел ложь и отстал от этой лжи, но она как-то сама, помимо моей воли, еще продолжала прорываться и в действиях моих, и в моих мыслях. Странное было это время. Я и сам был какой-то странный: и не свой, и не чужой.

Все во мне и мною делалось полуавтоматически, полусознательно; даже порывов в ту или другую сторону – в сторону ли осознанной лжи, или в сторону еще неопределившегося добра, у меня не было. Не было ни горячности, ни любви – была теплохладность какая-то.

Старый мир рушился, а на его обломках нового не создавалось; создать же его сам, я чувствовал, – не мог. Послеболезненная слабость томила меня; душе нужно было питание, которое дать ей не было в моей власти, а извне оно не приходило.

VIII

Такое душевное состояние продолжалось около года. Опять обстоятельства финансовой стороны моей хозяйственной жизни против моей воли потянули меня в Петербург: надо было представиться министру путей сообщения и просить его покровительства одному затеянному сельскохозяйственному и вместе торговому делу, которое, мечталось, должно было открыть мне новые средства для борьбы и защиты моей, да и многих других мне подобных, современной деревенской Шипки, прежде носившей название “дворянского гнезда”.

Стояли февральские дни, и февраль был в том году лютый, с морозами и метелями. Наступила вторая или третья неделя Великого поста.

За несколько дней до своего отъезда я почувствовал какую-то странную, никогда прежде мною не испытанную, сухость в горле. Помню, еще в вечер отъезда я жаловался на это своему товарищу-доктору. Он поглядел горло, сказал, что в горле ничего нет, и я с легким сердцем, отправился в Петербург.

В Москве я задержался на один день до вечера, и так как после одного делового свидания времени у меня оставалось достаточно, то воспользовался им, чтобы съездить в Третьяковскую галерею. Особенно меня тянули туда Васнецов и две картины Крамского – “Христос в пустыне” и “Неутешное горе”. Часа три в полном безмолвии провел я, созерцая дивные творения русского гения, и уже перед самым закрытием галереи, уходя одеваться, спросил что-то у одного из сторожей и… сконфузился от хрипящего сиплого звука собственного голоса.

Сухость в горле, которую я чувствовал еще дома, знаменовала, таким образом, простуду и потерю голоса. Так как раньше я никогда голоса не терял, то и не придал особого значения своей сипоте. Вечером, до отхода курьерского поезда в Петербург, я был со знакомыми в одном из московских клубов, жаловался на хриплость горла, но после выпитого горячего чая почувствовал себя лучше и забыл об этом думать.

Скверно сплю я на железных дорогах, но чтобы как-нибудь выспаться, всегда беру спальное место. Народу в этот вечер с курьерским поездом в Петербург ехало множество. В моем купе были заняты все четыре места чьими-то вещами.

Кондуктор объяснил мне, что со мной едет какой-то батюшка и еще два иностранца. Признаюсь, я совсем не был доволен таким обилием спутников в тесном, и всегда душном вагонном стойле.

После второго звонка вошел в купе кондуктор, забрал у нас куда-то вещи двух иностранных пассажиров, а вслед за ним, пришел батюшка и занял свое место.

Невольно я поклонился вошедшему – такое славное впечатление произвело на меня его открытое, моложавое и милое лицо. Поклон ли мой, столь необычный в наше время для духовного лица от мирского, взаимная ли внезапная симпатия – только мы очень скоро разговорились с моим спутником по-хорошему, точно давно знакомые.

Батюшка оказался монахом-казначеем одного из монастырей центральной России. В Петербург он ехал как строитель и настоятель, или старший брат, недавно им выстроенного в Лесном монастырского подворья.

Монастырь его был во время царствования государя Александра III настолько бедным, что в Святейшем Синоде был возбужден вопрос об его упразднении. Но покойный государь, узнав о древности обители, видевшей еще монгольское иго, повелел сохранить его святыню и поддержать монастырь средствами из казны.

Где только ни соблюдал Православия и русской старины этот могучий страж и богатырь, повелитель русской земли!

На помощь скудным средствам монастыря явился посмертный дар двух петербургских благотворительниц, состоящий в нескольких десятинах земли в Лесном. Теплая вера в Промысл Божий, давший по вере энергию отцу казначею, и на этой завещанной земле, без копейки из монастырских средств, в короткое время выстроился и храм Божий, и подворье.

– Тысяч сорок нам все это стало, – рассказывал мне отец казначей, – а денег было только, что дал на дорогу игумен, да 25 рублей от батюшки отца Иоанна Кронштадтского, которые я от него получил с благословением на начатие постройки. И долгу нет ведь ни копейки!

Откуда сила такая у монаха захолустного, едва за нищетой не упраздненного монастыря?

Откуда сила эта, что помогает каким-нибудь 25 рублям отца Иоанна творить дела на десятки тысяч?..

Отец Иоанн! Великое имя для русского человека. Но сколько уже слышал я на это имя злоречия!.. Неужели это злоречие – клевета одна?.. Как бы мне приобщиться этой вере, дающей такую силу, как бы мне одолеть ту душевную слабость, заполнить ту пустоту, которые томят мое сердце?.. Что мне может дать человек, чего бы я сам не мог добиться? Ведь от человека только и можно ждать, что человеческого!.. Что может мне дать отец Иоанн, если бы я и вздумал к нему поехать?.. Да и как до него добраться, когда его окружают и теснят тысячи, быть может, еще более моей скорбных душ, ищущих от него слова утешения, нравственной поддержки?..

IX

Совсем плохо провел я эту ночь пути от Москвы до Петербурга. Эти и много других вопросов, все один другого тревожнее и неотвязнее, подымались и роились в душе моей: точно как зароненная когда-то и непотухшая искра, в ней что-то затлевало и разгоралось все сильнее, все ярче и ярче.

Еще за несколько станций до Любани, прерванный сном разговор наш вновь возобновился. Что-то не давало спать и моему благодатному спутнику.

Мой батюшка поведал мне кое-что из своего прошлого. Последние пять лет жизни Отца Амвросия Оптинского он был его келейником. Полились несмолкаемые рассказы о житии этого дивного светоча русского Православия. От отца Амвросия разговор перешел опять к отцу Иоанну; и все неутолимее становилась моя жажда его видеть. Уже под самым Петербургом, когда вся моя душа точно растворилась в любви к моему собеседнику, я высказал ему свое желание съездить в Кронштадт, но вместе и выразил сомнение в возможности видеть великого Кронштадтского пастыря.

– Если желание ваше исходит от сердца, если есть в вас сколько-нибудь веры, если вы не движимы простым только праздным любопытством, вы отца Иоанна, ручаюсь вам, увидите так же легко, как и своего приходского священника, – так сказал мне мой спутник. – Когда я ехал в первый раз просить благословения батюшки на постройку нашего подворья, я был в непоколебимой уверенности и в том, что я его беспрепятственно увижу, и в том, что получу от него все, что по его благословению впоследствии совершилось. Так оно и вышло. А вот со мной приехал к батюшке один студент духовной академии, и приехал-то он ради любопытства да неблагоговейно, так ведь батюшка-то ко мне в номер зашел, а к нему нет, хоть мы и стояли с академиком в смежных комнатах. Ведь, все номера обошел батюшка, в каждый заходил, а к этому студенту так и не вошел. Поезжайте, голубчик, поезжайте, милый! Получите вы от батюшки все, что на пользу душе Вашей. Не случайна наша с вами встреча: сам угодник ваш, преподобный Сергий, вас к нему направляет. Смотрите, у меня в кармане билет в Троице-Сергиевую лавру. Я в вечер нашего выезда с вами из Москвы собрался было в лавру, билет уже взял, а как пришлось на поезд садиться, так меня точно что толкнуло: не езди в лавру, поезжай в Петербург! Так с билетом и остался, и вот с вами еду да радуюсь тому дивному, что в нашей беседе совершается. Вижу я – стоит ваша душа на распутье, и чудесно преподобный Сергий на этом распутье устроил нашу встречу. Молю и прошу вас, мой дорогой, поезжайте к отцу Иоанну – не мне, немощному монаху, служить душе вашей, отец Иоанн власть имеет от Бога уврачевать ее раны. Остановитесь в его Доме трудолюбия, скажите псаломщику батюшки, который заведует этим домом, что вас прислал к нему отец Амвросий из Лютикова монастыря. Он меня знает и, наверно, будет вам полезен. Поезжайте, поезжайте, не медлите!

Тут поезд наш подошел к платформе Петербургского вокзала, и мы почти со слезами обнялись и простились.

С тех пор я уже более не встречал отца казначея*. Да будет благословенна наша встреча!

______________________

* Нет, я встретил его, но уже по ту сторону жизни. Это было так: в самый разгар бунтов 1905 года я жил в Оптиной пустыни в монастырской гостинице. В утреннее и вечернее молитвенное мое правильце входит прочитывать помянник живых и усопших, так или иначе оставивших в моем сердце по себе память. Почему-то имя иеромонаха Амвросия в помянник мой записано не было. И, вот, став в первый вечер по приезде в Оптину на правило, я неожиданно вспомнил о том, что в числе поминаемых мною усопших нет Л ютиковскаго Амвросия (я уже слышал, что он умер). Хотел после правила вписать его имя – забыл. На следующий вечер повторилось то же самое. На третий я уже не забыл записать это дорогое имя в поминанье – с того часа стал о нем каждый вечер молиться. Прошло месяца два со дня временного моего водворения в Оптиной. Ко мне зашел по делу помощник ризничего, брат Евфимий. Из беседы с ним выяснилось, что он читал этот мой очерк и лично знал о. Амвросия Лютиковского.
– А знаете ли? – спросил меня брата Евфимий. – Ведь о. Амвросий-то у нас в Оптиной умер.
– Когда же?
Он мне назвал год и месяц его смерти.
– И умер-то он, как раз, в этом же номере, где вы теперь живете и на той самой постели, на которой вы спите.
Так, с того света, потребовал от меня благодарной и молитвенной памяти мой первый проводник к о. Иоанну Кронштадтскому…

______________________

День моего приезда в Петербург, пятница, был вместе и приемным днем министра. От двенадцати часов дня до часа приема, то есть до четырех часов, у меня было времени ровно столько, сколько нужно для того, чтобы найти себе помещение в гостинице, умыться, привести себя в надлежащий порядок и быть готовым ехать по делу. К великому моему ужасу, чем ближе подходил час приема, тем все хуже и хуже становился мой голос.

Хрипота, только отчасти заметная при разговоре с отцом Амвросием, становилась прямо неприличной: голос мой с каждой минутой падал. Легкий озноб начал предательски пробегать по моей спине, голова стала дурна – чувствовалось недомогание, неуклонно все усиливавшееся. К четырем часам я уже себя чувствовал настолько скверно, что с великими трудом, еле перемогаясь, сел на извозчика и поехал в министерство. В пять часов министр, обходя просителей, подошел ко мне, и я с ним говорил таким зловещим полушепотом, что пришлось извиниться, прежде чем начать докладывать свое дело.

Домой я вернулся уже совсем больной, с потрясающим ознобом и жаром, от которого голова, казалось, кололась надвое. По самой заурядной человеческой логике, надо было лечь в таком состоянии в постель и послать за доктором, что, вероятно, я бы и сделал, но какая-то сила, выше недуга, выше всякой логики, в лютый мороз увлекла меня в тот же вечер в Кронштадт.

Не успел я переодеться, захватить и рассовать по карманам несколько носовых платков, как уже мчался на Балтийский вокзал в легоньком городском пальто, в котором один только меховой воротник и напоминал о февральских морозах. Я сознавал, что поступаю неразумно, может быть, даже гублю себя, и тем не менее, пригрози мне в то время кто-нибудь смертью за мое неразумие, я бы, кажется, пошел и на самую смерть.

В вагоне Ораниенбаумского поезда, сидя у раскаленной чуть не до красна печки, я дрожал в своем пальто с поднятым воротником точно на лютом морозе, на сквозном ветру; но уверенность, откуда-то взявшаяся, что со мной не приключится ничего дурного, что я, вопреки кажущемуся безумию моего путешествия, буду здоров, не покидала меня ни на минуту.

Однако, мне становилось все хуже и хуже.

Кое-как, скорее при помощи мимики, чем слов, нанял я на Ораниенбаумском вокзале кибитку в одну лошадь и как был, в легком пальто, пустился в двенадцативерстный путь, в восемнадцатиградусный мороз, по открытому всем ветрам ледяному взморью в Кронштадт, мигавший вдали в ночной темноте ярким электрическим светом своего маяка. Везти я себя велел в Дом трудолюбия.

XI

Пустынны были улицы Кронштадта, когда по их ухабам колотилось мое больное, бедное тело; но чем ближе я подъезжал к Андреевскому собору, тем оживленнее становился город, а уже у самого собора меня встретила людская волна не в одну тысячу человек, молчаливо и торжественно разливавшаяся по всем смежным собору улицам и переулкам.

– От исповеди, от батюшки все идут! – проговорил мой возница, снимая шапку и истово троекратно крестясь на открытые двери храма.

В Доме трудолюбия мне пришлось подняться на четвертый этаж, в квартиру рекомендованного мне отцом Амвросием псаломщика.

Взошел я на лестницу через силу, постучался в дверь; отворила мне, как оказалось, сама жена псаломщика.

– Что вам угодно?

– Нельзя ли нумерок?

– Все нумера заняты говельщиками!

– Как же быть мне? Я дальний да еще больной; город мне незнакомый, время позднее – куда я теперь денусь? – чуть слышно прошептал я.

– Погодите, впрочем, – вот придет сейчас муж, с ним поговорите. Войдите пожалуйста!

Пришел через несколько времени и сам псаломщик. Я едва мог ему объяснить, зачем приехал.

– Эка, да как это вы неудачно к нам приехали: нумера-то у нас все до единого позаняты, и сами-то вы еле на ногах держитесь, да и батюшка-то наш что-то тоже расхворался – нарыв у него на руке, вся рука опухла, знобит его, едва служит… Как же вам говорить-то с батюшкой, если бы вам и удалось, паче чаяния, его увидеть? – Я еле вас слышу и понимаю, а батюшка и подавно не разберет – он ведь тугонек на ухо.

– Что хотите со мной делайте – от вас мне в таком состоянии ехать некуда!

На мое счастье, с тем поездом, с каким я приехал, должен был приехать какой-то важный “генерал” из штатских, заказавший себе заблаговременно нумер, но почему-то не приехал.

Добрый псаломщик сжалился надо мной и отвел мне приготовленную для “генерала” комнату с надписью на дверях – “для почетных посетителей, велел мне подать самовар и чаю и, пожелав здоровья, оставил меня одного.

Я попросил женщину, принесшую мне самовар, разбудить меня к заутрени не позже трех часов утра, заперся на ключ и стал молиться.

Откуда снизошло на меня это молитвенное настроение? Беспомощность ли моего больного одиночества в чужом городе, в незнакомой среде? Боязнь ли темного грядущего, исполненного зловещих предзнаменований? Вернее – Бог послал мне эти молитвенные минуты. Казалось, вся долго-долго скрываемая и сдерживаемая сила покаяния вырвалась наружу и пролилась в бессвязных словах горячей, прямо жгучей, молитвы, в потоке невыплаканных, накопившихся, накипевших слез старого, наболевшего, неизжитого горя. Каялся я, исповедовался, чудилось мне, Самому Вездесущему, невидимо, но как бы осязаемо предстоящему в уединении еле освещенной просторной комнаты.

Все забыл я в эти мгновения: время, пространство, сломивший меня недуг… Весь я пылал тою любовью, тем горьким и вместе сладостным покаянием, которое никакие духовные силы человека дать сами по себе не могут и которое может быть послано свыше путем незримым и для неверующего непонятным…

Болезнь, как бы отступившая от меня во время молитвы, напала на меня с особенною яростью, когда часов в двенадцать ночи, я прилег отдохнуть до заутрени. Точно неведомая, враждебная сила рвала все мои члены и метала меня по кровати, опаляя невыносимым жаром, леденя душу пронизывающим ознобом. Я чувствовал, что у меня начинается бред, как у тяжкобольного.

Так я прометался до утра. В полузабытьи я услыхал, как ко мне постучали в дверь:

– Три часа! Почти все ушли к заутрени – вставайте!

XII

Я встал, надел пальто и вышел. В белом морозном сумраке зимней ночи клубами порывисто вилась заметь начинающейся февральской метели; ветер метался, крутил и резкими порывами срывал с крыш и из-под ног целые облака снежной пыли. Метель разыгрывалась не на шутку. Утопая в нанесенных за ночь сугробах, я еле доплелся до собора.

Народу уже стояло у запертых дверей много. Стал и я в толпе и стоял долго, а народ все подходил и подходил, все росла и росла скорбная человеческая волна жаждущих Христова утешения. Простоял я так до половины пятого и… не достоял до открытия собора.

В полуобморочном состоянии я нанял до Дома трудолюбия случайного извозчика; еле добрался до своего нумера – он оказался запертым. Ни прислуги, ни квартирантов – весь дом точно вымер. В изнеможении я лег на каменную лестницу и лежал так довольно долго, пока чья-то милосердная душа, проходившая мимо меня, не свела меня в незапертую общую комнату, где я и забылся тяжелым, болезненным сном на чьей-то неубранной кровати.

Проснулся я, когда уже было совсем светло. Было часов около девяти. Вскоре стали подходить и богомольцы из собора. Кратковременный сон подбодрил меня настолько, что я без посторонней помощи добрался до квартиры псаломщика. Милая его жена с участием приняла меня, обласкала, напоила чаем и все соболезновала о моих недугах:

– И как же это вы, такой больной, решились ехать, да еще по такой погоде, в чужой город? И с батюшкой-то вам побеседовать не придется. Ну и горький вы, право!

Пришел часов в десять псаломщик и огорошил меня сообщением, что батюшка так себя плохо чувствует, так разболелась у него рука, что на вопрос, придет ли он в Дом трудолюбия, он ответил:

– Когда прийду, тогда увидишь!

– Уж, видно, вам или пожить здесь придется, – сказал мне псаломщик, – или в другой, что-ли, раз приехать?! Плоха вам надежда видеться с батюшкой!

Итак, все, точно сговорившись, восстало против моего пламенного желания увидеться с отцом Иоанном. Даже если б я и увиделся с ним, что мог я вынести от этого свидания? Того, что мне так нужно было, чего я так страстно желал, – беседы с ним, покаянного моего слова я и того лишился. Лишился, стало быть, его слова наставления и утешения. В лучшем случае, я мог только его видеть, да и на то, казалось, пропадала последняя надежда…

Но в душе моей, как ни странно, не было сомнений. Измученный болезнью, я не боялся ее исхода, утратив, по-видимому, всякую надежду увидеться с о. Иоанном, я верил, что получу от него все, чего жаждала моя душа.

XIII

Не прошло и часа с прихода из собора псаломщика, как снизу прибежала запыхавшись одна из служащих:

– Батюшка приехал!

Откуда только взялись силы? – Мы с псаломщиком в один миг уже были в нижнем этаже. Как меня устроили в номере, соседнем с тем, куда вошел батюшка, я не помню. Какая-то бедно одетая девушка робко проскользнула из коридора в мою дверь.

– Не позволите ли мне у вас дождаться батюшки?

– Пожалуйста!

Из другого соседнего номера отворилась ко мне дверь. Несколько любопытных голов тревожно и нервно просунулось в мой номер, заглядывая на дверь, ведущую из моей комнаты в ту, где слышался уже голос батюшки, беседующий с кем-то.

Мимолетное неприятное чувство шевельнулось у меня в душе: не дадут мне поговорить с батюшкой! – Шевельнулось и исчезло. Девушка в моей комнате тихо плакала. Я весь обратился в напряженное ожидание, что вот должно совершиться со мной что-то великое, что сделает меня другим человеком…

В номере, где был батюшка, послышалось движенье, задвигали стульями, голоса стали раздаваться громче… Прощаются…

Головы из другого номера тревожно шепчут:

– Дверь-то, дверь велите отворить – она замкнута: батюшка ни за что не пойдет, если дверь не отворена… да что ж вы стоите! Вот увидите – не войдет к вам!

“Да будет воля Божия!” – подумал я и не тронулся с места.

Послышались шаги по направлению к моей двери… Кто-то дернул за ручку.

– Отчего дверь не отперта? Отпирай скорее! – раздался властный голос… и быстрой энергичной походкой вошел в мой номер батюшка. За ним шел псаломщик. Одним взглядом отец Иоанн окинул меня… и что это был за взгляд! Пронзительный, прозревший, пронизавший, как молния, и все мое прошедшее, и язвы моего настоящего, проникавший, казалось, даже в самое мое будущее! Таким я себе показался обнаженным, так мне стало за себя, за свою наготу стыдно-Вошедшая ко мне девушка упала с плачем в ноги к батюшке и что-то ему с судорожными рыданиями говорила; он ей отвечал, затем начал служить молебен. Молебен кончился; я подошел ко кресту. Псаломщик наклонился к отцу Иоанну и громко сказал:

– Вот, батюшка, господин из Орловской губернии (тут он назвал мою фамилию) приехал к вам посоветоваться, да захворал и потерял голос.

– Знакомая фамилия! Как же это ты голос потерял? Простудился, что ли?

Я не мог, в ответ издать ни звука – горло совсем перехватило. Беспомощный, растерянный, я только взглянул на батюшку с отчаянием. Отец Иоанн дал мне поцеловать крест, положил его на аналой, а сам двумя пальцами правой руки провел три раза за воротом рубашки по горлу… Меня вмиг оставила лихорадка, и мой голос вернулся ко мне сразу свежее и чище обыкновенного… Трудно словами передать, что совершилось тут в моей душе!..

Более получаса, стоя на коленях, я, припав к ногам желанного утешителя, говорил ему о своих скорбях, открывал ему всю свою грешную душу и приносил покаяние во всем, что тяжелым камнем лежало на моем сердце.

Это было за всю мою жизнь первое истинное покаяние. Впервые я всем существом своим постиг значение духовника, как свидетеля этого великого таинства, свидетеля, сокрушающего благодатью Божией в корне зло гордости греха и гордости человеческого самолюбия. Раскрывать язвы души перед одним всевидящим и невидимым Богом не так трудно для человеческой гордости: горделивое сознание не унижает в тайной исповеди перед Всемогущим того, что человеческое ничтожество называет своим “достоинством”. Трудно обнаружить себя перед Богом при свидетеле, и преодолеть эту трудность, отказаться от своей гордости – это и есть вся суть, вся таинственная, врачующая с помощью Божественной благодати сила исповеди. Впервые я воспринял всей своей душой сладость этого покаяния, впервые всем сердцем почувствовал, что Бог, именно Сам Бог, устами пастыря, Им облагодатствованного, ниспослал мне свое прощение, когда мне сказал отец Иоанн:

– У Бога милости много – Бог простит. Какая это была несказанная радость, каким священным трепетом исполнилась душа моя при этих любвеобильных, всепрощающих словах! Не умом я понял совершившееся, а принял его всем существом своим, всем своим таинственным духовным обновлением. Та вера, которая так упорно не давалась моей душе, несмотря на видимое мое обращение у мощей преподобного Сергия, только после этой моей сердечной исповеди у отца Иоанна занялась во мне ярким пламенем.

Я осознал себя и верующим, и православным.

XIV

В тот же день, по страшной метели, несмотря на настояния моего покровителя псаломщика, опасавшегося меня отпускать в такую непогодь, я уехал из Кронштадта. Погода была такая, что нашелся только один смельчак-извозчик, который за утроенную плату согласился меня отвезти на паре до Ораниенбаума. Двенадцать верст мы ехали четыре часа, ежеминутно сбиваясь с дороги и рискуя вместо Ораниенбаума попасть в открытое море и безвозвратно погибнуть. К нашему счастью, нам удалось, догнать несколько саней с паломниками, выехавшими раньше нас, и только общими усилиями и благодаря привычным к дороге коням мы добрались, полузамерзшие, до железной дороги.

Так исполнилось мое пламенное желание, так оправдалось предсказание моего спутника, отца Амвросия: к отцу Иоанну, несмотря на все затруднения, казавшиеся неодолимыми, я проник с большой легкостью – ни многодневных ожиданий, ни денежных трат выше средств, которыми меня пугали тайные недоброжелатели кронштадтского батюшки. – Все мое путешествие продолжалось сутки и обошлось дешевле пятнадцати рублей. За комнату ничего с меня не взяли, так как комнаты “для почетных посетителей”, в число которых я попал совершенно неожиданно и не по чину, не таксируются. За самовар и чай с меня взяли что-то копеек пятнадцать или двадцать. Батюшкин псаломщик, несмотря на мои энергичные протесты, из чувства гостеприимства, взял все расходы по моему питанию на свой счет, угостив меня в кругу своей радушной семьи простым, но чудесным домашним обедом.

Это ли недоступность отца Иоанна?! Такова ли корысть его окружающих?! Прямой путь к вере – ближайший и всем доступный путь!

Прямым ли путем и для каких целей ездили к отцу Иоанну клеветавшие на его светлую личность и на окружающие его порядки?..

Чудо, совершенное надо мной отцом Иоанном, дало мне возможность исповедовать ему мою душу. По возвращении в Петербург я опять почувствовал себя так же плохо. Голос вновь пропал: измерив температуру, я увидел, что дело мое выходит совсем плохо: термометр показал 40,2o. Послал за доктором. Он нашел у меня какой-то распространяющийся внутрь ларингит или что-то в этом роде, деликатно намекнул на возможное воспаление легких… на серьезность моей болезни, на упорное и продолжительное лечение… Я не лечился и, слава Богу, очень быстро поправился, хотя голос еще месяца три никак не мог восстановиться…

Да он мне на ту пору и не был нужен. Внезапно осенившая меня благодать Божия, “немощная, врачующая”, подала мне здоровья ровно настолько, сколько моей душе в тот момент было и нужно, и полезно.

Со времени моей поездки в Кронштадт, я осознал себя сердечно обращенным в православие из того душевного язычества, которым в наши времена так глубоко, почти с пеленок, заражен так называемый “интеллигентный” слой русского общества, и только с этого времени я понял, что вне Церкви, благодати ее иерархии и установленных по завету Христову таинств, нет православного христианства, нет и спасения. Жизнь, такая смешная и жалкая, такая бесцельная, как труд белки в колесе, получила для меня и смысл, и глубочайшее значение.

Общение с Церковью, по возможности непрестанное, дивное таинство исповеди, принимаемое с верой и душой обращенной, сочетание со Христом в страшном и вместе таком благодатном таинстве причащения, – все это стало такой потребностью, без которой и сама жизнь кажется не в жизнь. Я так же далек от доступного на земле совершенства, как, быть может, далек был и прежде, но путь лежит передо мной такой открытый, такой ясный, так определенна надежда, порой разрастающаяся в непреложную уверенность, что – куда девалась моя теплохладность!

И чем ближе мне становится всеочищающая, святая Церковь Христова, чем чаще припадаю я к ее безгрешному лону, тем ярче горит во мне неугасимое, ею зажженное пламя бесприцельной веры в ее обетования. Христос Господь и Его Православная Церковь – вот одна истина, делающая нас свободными, вот единственный источник всякого земного блага, всякого доступного на земле и выше земли – в глубине нескончаемых веков, в высоте бесконечных небес, истинного, ненарушимого счастья. Кто постигнет по милости Божией эту истину, кто отдаст всего себя на служение ей беззаветно, тому станет ясна жизнь и горько тому станет за неустроенного современного человека, безумно и бессознательно отстраняющего от себя благодать Божию, без которой он – прах и пепел!..

Тягота, томящим гнетом лежащая над современным отступническим миром, – не страшная ли и грозная действительность?!

Что скрывает в себе угроза будущего и будущего не так отдаленного?..

Февраль, 1900 г.

ОДНО ИЗ СОВРЕМЕННЫХ ЧУДЕС ПРЕПОДОБНОГО СЕРГИЯ

Проповедуй слово, настой во время и не во время
(2 Тим. IV, 2)

В тех местах, в которых мне последние пятнадцать лет довелось жить и действовать, я познакомился с одним высокопоставленным лицом польского происхождения, занимавшим видное административное положение в управлении обширным правительственным учреждением губернии. Лицо это, теперь уже в отставке, и поныне благополучно здравствует, но я не имею разрешения открывать его имени, да и не в имени тут дело. Так как сообщение, сделанное мне этим лицом, носит на себе печать полной и искренней достоверности свидетельского показания и притом в деле необыкновенной важности, то я и постараюсь передать его в форме и по возможности в выражениях самого повествователя.

Ему было известно мое обращение из тьмы неверия у раки преподобного Сергия. Как-то разговорились мы с ним о вопросах веры, о вере в чудеса святых угодников, которые так упорно стали отвергаться последнее время. К удивлению моему, мой собеседник, иноверец по исповеданию, высказал такое благоговейное отношение к памяти преподобного Сергия, что я не мог не заинтересоваться происхождением у него этого чувства к такому святому, который ему, как поляку, не мог быть особенно приятен даже по историческим воспоминаниям.

* * *

– Если это вас интересует, – сказал он мне, – извольте, расскажу. Я не скрывал никогда и не скрываю даже от своих единоверцев и единоплеменников моей веры в этого великого вашего православного святого. Хотя происхождением своим я – поляк, а по вере и умру католиком, но чту обряды и верования вашего Правослдвия, как своего католичества. Признаться, я не вижу в наших вероисповеданиях той существенной разницы, которая бы эти два лагеря верующих могла бы разделить на два враждующих стана. Если и есть вражда, то она, по-моему, – не столько дело веры, сколько политики. Скажу вам больше: обряды Православной Церкви мне даже как будто более по духу, чем наши, и особенно я люблю вашу пасхальную заутреню. Это не мешает, однако, быть мне верным сыном своей церкви. Соединение наших великих Церквей – дело неизбежного будущего, и притом будущего довольно близкого, но, как всякое будущее, оно – в руках Божиих, и человечество, думается мне, напрасно изыскивает свои средства для осуществления этого соединения. Как разошлись когда-то, так и сойдемся, а пока, видимо, времена еще не созрели; будем стараться в простоте сердца веровать в Господа нашего Иисуса Христа, перед лицом Которого “несть ни эллин, ни иудей”…

Я не беру на себя смелости в этих моих словах отражать взгляды и мысли всего католичества. Легко может статься, что эти мои – умеренность и терпимость – во многом зависят от среды, в которой воспитывался мой дух: среда эта была чисто русская, сперва офицерская, а затем коренная помещичья, православная, из которой родом была моя первая жена. Женился я, когда уже был на службе по старым судебным учреждениям; в той местности и женился, где служил. Семья моей жены и жена были люди глубоко верующие и все постановления Православной Церкви и ее обряды соблюдали с несокрушимой преданностью.

В 1862 году я получил назначение в Кострому по другому ведомству.

В те времена из местности, в которой я служил, железных дорог еще не было, и весь путь с женой и братом моим мне надлежало совершить в коляске на почтовых. А путь был не близкий: до Москвы верст без малого двести, да от Москвы до Костромы побольше четырехсот. Переезжать нам надо было в самую жару и пыль в июне или июле месяце.

За месяц или за два до нашего переселения у меня заболели глаза. Вначале я не обратил на эту болезнь особого внимания, но усилившаяся боль потребовала вмешательства людей науки, к которым я и вынужден был обратиться. “Брады уставивши, наморщивши чело”, “люди науки” определили у меня трахому и объявили мне, что эта болезнь требует продолжительного и упорного лечения, но и при этом условии угрожает весьма скверными последствиями, которые могут оставить сами по себе след’на всю жизнь. Для моего успокоения напро-писали мне всевозможных лекарств и не велели глядеть на свет Божий… Казенная служба – не богадельня, и потому волей-неволей мне пришлось спустя месяца два безуспешного лечения пуститься в дальний путь к месту своего служения.

Жара и пыль стояли в ту пору нестерпимые, и мои больные глаза до того разболелись, что я был вынужден буквально исполнять совет докторов и не мог взглянуть на свет, так как глаза заплыли гноем, и я мог смотреть только тогда, когда жена мне их промывала теплой водой, да и то смотрел только через очень темные очки.

В таком положении добрались мы до обители преподобного Сергия, расположенной, как известно, на пути из Москвы в Кострому. Как сейчас помню я это время – так оно врезалось у меня в памяти. Было около трех часов дня, жаркого и пыльного, как и все дни, которые мы провели в дороге. Жена моя, в виду моего утомления и из понятного желания помолиться у преподобного, предложила мне остановиться в лавре на сутки.

– Помолимся вместе – может быть, Господь за молитвы своего угодника и пошлет тебе исцеление.

Я согласился.

Ударили к вечерне. Жена промыла мне глаза, я надел свои очки, и мы отправились в тот храм, где покоятся мощи преподобного Сергия. Иду с женой да и спрашиваю:

– А что, Машенька, можно покровом, который лежит на мощах, коснуться своих больных глаз?

– Отчего же! Конечно, можно! Да ты помолись только поусерднее угоднику: он чудотворец великий. После вечерни мы попросим отслужить ему молебен, а ты после молебна, прикладываясь к мощам, и потри себе глаза пеленой.

– Сумею ли я помолиться?!.

Во все продолжение вечерни я стоял истукан-истуканом: ни веры, ни теплого чувства. Слова молитвы не шли на ум. Сердце, как лед, было холодно. Рассеянно стоял я во время службы и занимался больше, насколько позволяли больные глаза, глазеньем по сторонам – то на молящихся, то на обстановку храма.

Вдруг я заметил в той стороне, где почивают мощи, за стоящим у мощей иеромонахом, большую железную дверь и в ней неправильной формы довольно значительное отверстие, точно выломанное чем-то тяжелым или пробитое. Отверстие это приковало к себе все мое внимание: я уже не видел и не слышал ничего вокруг меня происходящего, и весь был поглощен соображением, что бы это такое было и кто бы мог и для какой цели испортить такую массивную дверь.

Когда кончилась вечерня, я не утерпел и, не сказав ни слова жене, пошел к этой двери с целью поближе рассмотреть занявшее мое внимание отверстие. Подхожу и вижу под отверстием подпись, выбитую в железной створке двери:

“Сие отверстие сделано было польским ядром при Осаде Троице-Сергиевой лавры поляками в таком-то году”.

Меня точно обухом по голове ударило. Вы себе представить не можете, какая буря впечатлений и воспоминаний поднялась в моей душе по прочтении этой немногоречивой надписи. Как озаренный каким-то внезапным светом, я вдруг в одно мгновенье вспомнил, что я поляк, что я католик, что в жалованной грамоте на дворянство, выданной польскими королями родоначальнику моей дворянской фамилии, значится, что этот мой предок участвовал в войнах Польши с Россией, что за особые услуги, оказанные им в тысяча шестисотых годах польскому оружию, он возведен в потомственное дворянское достоинство и пожалован “староством”, – населенным поместьем, носящим название, от которого происходит моя фамилия; вспомнил я, что я, как католик, – враг Православию и, следовательно, враг православному святому, что, во всяком случае, я – потомок его врага, пролившего когда-то русскую кровь и, может быть, одною из тех услуг, которые оказал мой предок польскому оружию, и было метко им наведенное орудие, святотатственно пробившее брешь в двери у самого изголовья преподобного.

Под наплывом этих впечатлений я и был как бы вне себя.

Молебен уже начался. Я подошел к раке преподобного весь дрожащий, испуганный и вместе с какой-то особой силой, с особенным подъемом духа дерзновенный и стал молиться с пламенными слезами:

– Угодник Божий! – говорил я почти в исступлении. – Ведь ты святой! Ведь потому что ты святой, у тебя не может быть вражды. Ты, отдавший душу свою за Христа, молившегося на кресте за своих врагов, ты также прощаешь тем, кто наносит или наносил тебе поругание, кто бесчестил твою святыню, кто проливал кровь твоих братьев, твоих чад по духу. Вот я перед твоими святыми мощами, враг твой, враг твоей Церкви, потомок злейшего твоего врага, стою перед тобою, молюсь тебе, молю тебя об исцелении моего неисцелимого недуга: ты, святой Божий, должен меня исцелить, должен меня услышать, должен простить! Иначе ты не святой, если не забудешь обиды врагов, иначе ты – не Христов, Который учил благодетельствовать ненавидящим и молиться за проклинающих!..

Молитва моя так и лилась из переполненного сердца, растворяемая и орошаемая слезами веры и благоговейного дерзновения к угоднику Божию.

Кончился молебен; я приложился к мощам преподобного, покровом коснулся своих больных глаз и вместе с женой и другими богомольцами вышел из храма.

– А ты плакал, когда молился, – сказала мне жена.

– Да, – ответил я, – хорошо молился!

У святого колодца жена меня напоила святой водой, и ею же обмыла мне глаза, успевшие уже загноиться. Чуда исцеления, которого я так жаждал во время молебна, не последовало, и я, до известной степени разочарованный, опять впал в полнейшее религиозное равнодушие. С женой мы в этот вечер съездили в окрестности лавры – в Вифанию, еще где-то были; домой вернулись в лаврскую гостиницу уже довольно поздно.

Глаза мои болели едва ли не хуже, чем до приезда в лавру, но я не роптал, а смирился и перестал ждать чудесного.

Перед сном, уже почти засыпая, я говорю жене:

– Так как ты хочешь, Машенька, завтра перед отъездом сходить со мной к обедне, а обедня будет рано, то не забудь встать пораньше и промыть мне глаза. Ты ведь знаешь, что эта процедура берет времени не мало. Пока-то ты еще воду подогреть успеешь…

С этими словами я заснул. Рано утром я сам проснулся от движенья в соседней комнате – это жена грела мне воду и суетилась, торопясь одеваться к обедне. Я лежал с закрытыми глазами, зная по опыту, что открыть их может только продолжительное промывание.

– Ну, скоро ты там, Машенька? – Сейчас, мой друг, сейчас иду! – с этими словами жена подошла ко мне, смочила губку в теплой воде, хотела начать привычное обмывание и взялась уже было за веку, чтобы ее приподнять… Глаза мои сами собой раскрылись, совершенно здоровые и чистые, как будто никогда не было моей страшной болезни… Вы можете себе представить что с нами тогда было!.. С тех пор мои глаза ни разу в продолжение всей моей жизни не болели, а я уже за седьмой десяток переваливаю. Из лавры я тогда уехал, никому не сказав о совершившемся надо мной чуде. Долго меня это мучило, и я решил побывать еще раз у преподобного Сергия и объявить о чуде лаврскому начальству. Года два или три спустя, я был в обители, нарочно за этим заходил к архимандриту и просил засвидетельствовать чудо, со мной совершившееся.

– Чудо, с вами бывшее, – песчинка в море чудес, изливаемых благодатью Божией от мощей чудотворца: всего не опишешь и всего не засвидетельствуешь. Для благодарной души вашей довольно и того желания, которое вы мне выразили, – так сказал мне архимандрит.

И я на этом успокоился. Но теплое воспоминание о совершившемся осталось на всю жизнь неизгладимым в моей душе, и не оно ли и спасало меня от бездны неверия, которая затягивает в себя окружающее человечество?.. Да, должно быть, оно!..

Вот откуда у меня такая вера к преподобному Сергию. Преподобный отче Сергие, моли Бога о нас!

25 сентября 1901 г.

ПОЕЗДКА В САРОВСКУЮ ПУСТЫНЬ И СЕРАФИОДО- ДИВЕЕВСКИЙ ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

I

Дивен Бог во святых своих, Бог Израилев

Кто знает и любит историю нашей родины, кому дорог и близок истинный дух ее сынов, кто изучал этот дух не по одним только односторонним и пристрастно составленным учебникам и курсам гражданской истории, тот не может не знать, какое значение для России имели и до сих пор имеют ее православные монастыри и подвизавшиеся в их оградах подвижники и угодники Божий своим пренебрежительным незнанием жизни святых.

Наше так называемое “образованное” общество дичится подвижников Православной Церкви. Высшее проявление жизни человеческого духа, выходящее за грань земного в непостижимые пределы Божественного, ускользает от изучения и внимания громадного большинства “руководителей”, оставаясь сокровищем руководимых. Отсюда прискорбное взаимное непонимание, отсюда взаимная отчужденность духа тех и других. Скольких бы заблуждений, скольких падений не знало бы современное нам “интеллигентное” общество, если б оно так упорно не отворачивалось от неисчерпаемой для всех мудрости творений святых отцов Церкви и спасительных примеров жизни святых угодников Божиих!

Но страшное наше время: “оком видит и слухом слышит – и не разумеет”, “ибо возлюбило больше славу человеческую, нежели славу Божию”.

В глуши Темниковского уезда, Тамбовской губернии, среди дремучих лесов, на месте древнего татарского города Сараклыча, лет без малого двести стоит, сокрытая бором от мирской суеты, дивная обитель. Верующая Русь ее называет Саровской пустынью.

В этой пустыни 123 года тому назад вступил в число братии благодатный юноша Прохор, родом из старинного купеческого рода города Курска – Мошниных. Этому юноше Промысл Божий судил стать Серафимом Саровским*.

______________________

* Интересующимся житием этого угодника Божия рекомендуем “Летопись Серафимо-Дивеевскаго женского монастыря”, составленную священником, ныне архимандритом Суздальского монастыря, Л.М. Чичаговым, изд. 1896 года.

______________________

Жизнь отца Серафима, родившегося 19 июля 1759 года и почившего о Господе 2 января 1833 года, принадлежит еще очень недавнему прошлому. Еще кое-где на просторе Руси Великой сохранились живые свидетели его подвигов, чудес, им совершенных, его прозорливости, проникавшей в глубь отдаленного будущего, в колыбель зарождающихся событий. Память о великом старце сохранена душой народной, запечатлена его посмертными чудесами, рукописными воспоминаниями его почитателей, принадлежавших к цвету почти нам современной образованности. Святой хранитель всех воспоминаний об отце Серафиме – Серафимо-Дивеевский женский монастырь, созданный духом блаженного старца. Необыкновенна судьба этой обители, как, впрочем, необыкновенно и все, что родилось от духа подвижника Божиего Серафима. Судьбой Дивеевской обители была глубоко заинтересована вся царская семья в Бозе почившего царя-Освободителя. Святитель Филарет, митрополит Московский, современник отца Серафима, всю жизнь преклонялся перед духовным обликом святого старца.

В 1831 году в беседе с одним из своих почитателей о судьбах России, которые, как в открытой книге, были известны благодатному прозорливцу, отец Серафим предсказал, что в близком будущем на Россию восстанут три европейских державы и сильно истощат ее, но что Господь за Православие ее помилует. Святое слово старца сбылось вскоре – Крымская война не замедлила обрушиться на Россию, но тогда Господь помиловал свою избранницу.

Не назрели ли времена открытия святых мощей отца Серафима, чтобы перед ними молить святого угодника Божия о сохранении Православия, а с ним и милости Божией для терзаемой всякими духовными смутами России?!*

А молиться надо!

______________________

* Писано 27 сентября 1901 года. 19 июля 1902 года состоялось Высочайшее повеление об ускорении дела прославления о. Серафима, а в январе 1903 года опубликовано деяние Св. Синода, которым о. Серафим причислен к лику святых и назначен срок открытия мощей его на 19 июля 1903 года.

______________________

II

Давно, еще на ранней заре дней безмятежного детства, довелось мне слышать от проживавших в то время в Москве простеньких, но богобоязненных старичков о дивной красоте местности Саровской пустыни, просиявшей изумительным подвигом жизни старца иеромонаха отца Серафима. Нет, кажется, православного, который не знал бы его хотя бы по имени.

Серафимо-Дивесвская женская обитель, на которой почиет особое благословение отца Серафима, дух которого до сих пор невидимо, но действенно там присутствует, в летописи своей с любовью и в ярких красках описала житие своего основателя и отца попечителя (на нее я указывал в предыдущей главе). К этой летописи я и отсылаю читателя, еще незнакомого во всей красоте с духовным обликом, житием, прижизненными и посмертными чудесами этого угодника Божия.

Я могу, как христианин, как беспристрастный свидетель и как человек, несмотря на свое недостоинство, сподобившийся получить телесное исцеление в прославленных Серафимом Саровским местах, рассказать, что я слышал, видел и, наконец, на себе испытал, за краткий промежуток времени от февраля до августа 1900 года.

30 января 1900 года один близкий мне по духу человек, доброй христианской жизни, видел удивительный сон. Знакомство мое с человеком этим завязалось незадолго до этого времени, и хотя мы с ним очень быстро сошлись и часто стали видаться, но обстановка моей домашней жизни в деревне ему была совершенно неизвестна. Жил я в деревне, а он жил в городе, и свидания мои с ним происходили у него, на городской его квартире. Объясняю я это попутно для того, чтобы подчеркнуть необычайность сновидения, о котором я сейчас поведу свою речь. По обстоятельствам, от меня не зависевшим, я не мог рассказать в подробностях этого сна в то время, когда моя поездка в Сэров печаталась в ноябре 1901 года в “Московских ведомостях”: теперь же, когда сбылось все, что предвозвещал этот изумительный сон, я не считаю себя даже в праве умолчать о нем – слишком явно стало его во славу Божию пророческое значение.

Приезжаю я как-то, в начале февраля 1900 года, к этому моему знакомому прямо с вокзала. Поезд мой из деревни приходит в город в десятом часу вечера. Застаю моего знакомого и его семью за чаем. Не успел я со всеми поздороваться, а он мне и говорит:

– Знаете, я ведь вас насилу дождался: очень любопытный сон я про вас видел. Садитесь-ка рядышком, да за чайком-то я его вам и расскажу…

– А вы снам верите?

– Смотря по тому – каким, а этому сну, – сказал он серьезно и проникновенно, – нельзя не верить. Вот сами посудите. Видел я, будто я с женой у вас в деревне: небольшой такой домик маленькая передняя, из передней направо комната побольше. В этой комнате посредине стоит обеденный стол. В углу довольно большая икона. Мы сидим с вами и беседуем; и так все это последовательно, ясно – ну совсем, как наяву. Один из членов вашей семьи все что-то плачет… Подают обед. Кончили обедать; смотрю, опять стол накрывают на четыре прибора.

– Это для кого же? – спрашиваю я, а вы мне отвечаете:

– Царь поблизости охотится – как бы не заехал!

Вот, думаю, радость-то какая: царя Господь удостоит увидеть! Вот радость-то!

Только проходит времени не мало – уже дело идет к сумеркам. Царь не едет. А мне и царя-то хочется повидать, да и ехать пора. Вижу – царя все нет; и стали мы с женой собираться уезжать. Подают нам тройку лошадей рыжих, великолепных. Только что с женой собрались сесть в коляску, как вдруг в лесу, что против подъезда вашего дома, такая поднялась пальба, что я приостановился да и спрашиваю вас:

– Что это, точно война какая? А вы мне на это в ответ:

– Это, видно, государева охота стреляет!

И правда. Смотрю – из лесу скачет царская охота на конях, красиво так разряженная, и все стреляют, все птичек бьют. А мне все кажется, что это война, а не охота. Такое у меня чувство: ни то охота, ни то война, а разобраться не могу.

Тут вы мне говорите:

– Должно быть, и государь сейчас придет – оставайтесь!

Я и остался. Пошли назад к вам в дом, а по дороге, смотрю, лежат две собаки: одна рыжая, другая черная. Собак я до смерти боюсь – вот вы рыжую схватили за шею да к себе под мышку, а черная убежала да на крыльце дома и легла. А вы мне и говорите:

– Не бойтесь – эта не тронет!

И верно – мы вошли на крыльцо, она даже и не залаяла… Следом за нами в дом вошли генералы, все такие важные, а с вами ласковые и говорят вам:

– Сейчас к вам царь придет. Он вас очень любит и какое-то хочет поручить вам важное дело!

Смотрю, входят царь с царицей и с ними гувернантка с двумя маленькими великими княжнами, государь вас обнимает и говорит:

– Я тебя очень люблю и хочу тебе поручить одно очень важное дело!

Государь говорит и со мной необыкновенно ласково и для меня чрезвычайно и незаслуженно лестно…

Садимся за стол. А вы и говорите государю:

– Ваше императорское величество! Как же это великим княжнам-то нет приборов: надо велеть поставить!

– Ничего, – говорит государь, – мы их с императрицей на колени посадим!

– Каково это во сне-то просто как!

Сидим это мы, только вдруг смотрю я – из передней выходит и идет к нам отец Серафим Саровский; лицо у него цвета некрепкого чая, и я чувствую, что это его мощи восстали. Проходит он мимо нас, становится перед иконой и начинает молиться.

Мы все встали и тоже молимся.

Только вдруг государь обращается к отцу Серафиму да и говорит:

– Отец Серафим, помолитесь за меня!

Отец Серафим не обернулся на эти слова и все продолжает молиться… Опять государь говорит:

– Отец Серафим, помолитесь за меня, грешного.

Отец Серафим все продолжает молиться, не оборачиваясь. Тогда государь сказал:

– Отец Серафим! Я – Николай Второй, император всероссийский, помолитесь за меня грешного!

Отец Серафим обернулся, взглянул на государя и ответил:

– Помолился, да и помолюсь!

И с этими словами благословил всех нас, проходя от иконы к столу, и сел за столом рядом со мной. Я и спрашиваю его:

– Батюшка, отец Серафим! Это мощи ваши восстали?

– Да! – ответил он мне. – Мои мощи! – И добавил затем: – сегодня умрет!

Я и подумал тут во сне: это мать моя, должно быть, сегодня умрет и с этим проснулся…

– Ну что вы мне скажете – не удивительный это сон? – спросил меня мой знакомый.

– Признаюсь – и меня он поражает, хотя я и не особенно склонен доверять сновидениям!..

– Как же вы его толкуете?

– Толковать трудно. Что сон этот, очевидно, возвещает события не особенно отдаленного грядущего, в этом, сдается мне, сомневаться не следует, потому что он мне кажется по своей последовательности пророческим, тем более, что и касается-то он такого святого лица, как о. Серафим. Не приблизилось ли время прославления мощей о. Серафима?

– Это похоже, что так, хотя слухов об этом что-то не предвидится… Слова: “сегодня умрет” – думаю я, относятся к моей больной старушке-матери, но и это только гадательно. Я думаю так только потому, что и во сне так подумал. Но вот этот день “сегодня” уже прошел и никто, слава Богу, не умер. Что означает эта ни то охота, ни то война – около государя? Да! Трудно, трудно нам в этом сне разобраться. Одно кажется ясным в этом знаменательном сне, что отец Серафим скоро будет прославлен в святых мощах и что вас он взял под свое покровительство, раз в доме вашем молился. Не поехать-ли вам к нему в Саров поклониться его могилке? Здоровье-то ваше не из крепких: у него там целительный источник – помолитесь, Бог даст и выздоровеете!

Я ничего не ответил. Но этот сон врезался в моей памяти*.

______________________

* Этот сон осуществился во всех своих подробностях: не прошло трех месяцев – на Востоке началась “ни то охота, ни то война” с Китаем. Как известно, у нас с Китаем разрыва дипломатических отношений не произошло, война официально не была объявлена, а между тем кровь пролилась и льется еще до сих пор. Не лишним будет заметить, что лес, виденный во сне, от дома моего находится прямо на востоке. Слова “сегодня умрет”, действительно, относились к матери моего знакомого; она умерла ровно через год после этого знаменательного сновидения и, кажется, именно в этот же день. Особенно поразительно сбылись слова государя обращенные к преподобному: всей России известна теперь вера государева в силу молитв всероссийского чудотворца.

______________________

Что касается влияния отца Серафима на мою личную жизнь, то она обнаружится из последовательного развития этого очерка. Истинно, “дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев”!..

III

Почитаемый всей православной Россией, известный старец Оптиной пустыни, отец Амвросий, высказал как-то раз письменное свое суждение о сновидениях. Слова великого старца для духовной жизни каждого православного христианина – авторитет великий, и их я считаю особенно полезным и интересным привести в память, в применении к рассказанному сну моего знакомого.

Граф А.П. Толстой, бывший некогда обер-прокурором Святейшего синода, обратился к отцу Амвросию с письмом, в котором, излагая сущность одного сновидения, виденного священником тверской епархии, просит батюшку дать ему толкование и высказать свой взгляд на значение сновидений вообще и изложенного в частности. Вот что по этому поводу пишет в ответ отец Амвросий: “Решать подобные вещи неудобно. Впрочем, чтобы вас не оставить без ответа, скажем несколько слов, как думаем об этом, основываясь на свидетельстве Божественных и святоотеческих писаний.

Были примеры, что некоторые доверялись всяким снам, впадали в обольщение вражье и повреждались. Поэтому многие из святых возбраняют доверять снам. Св. Иоанн Лествичник в третьей ступени говорит: “Верующий сновидениям во всем неискусен есть, а никакому сну не верующий любомудрым почесться может”. Впрочем, сей же святой делает различие снов и говорит, каким верить не должно. “Бесы, – пишет он, – нередко в Ангела светла и в лицо мучеников преобразуются и показуют нам в сновидении, будто мы к ним приходим; а когда пробуждаемся, то наполняют нас радостью и возношением; и сие да будет тебе знамением прелести. Ибо Ангелы показуют нам во сне муки и суд и осуждение, а пробуждшихся наполняют страха и сетования. Когда мы во сне верить бесам станем, то уже и бдящим нам ругатися будут. Тем только верь снам, кои о муке и суде тебе предвозвещают; а если в отчаяние приводят, то знай, что и оные от бесов суть” (отд. 28).

А ближайший ученик Симеона Нового Богослова смиренный Никита Стифат, еще яснее и определеннее пишет о сновидениях. Он во второй сотнице, в главе 60, 61, 62 и 63 говорит : “Одни из сновидений суть простые сны, другия – зрения, иныя – откровения. Признак простых снов такой, что они не пребывают в мечтательности ума неизменными, но имеют мечтание смущенное и часто изменяющееся из одного предмета в другой; от каковых мечтаний не бывает никакой пользы, и самое-то мечтание по возбужденности от сна погибает, почему тщательные и должны это презирать.

Признак зрений такой, что они, во-первых, бывают неизменны и не преобразуются от одного в другое, но остаются напечатленными в уме в продолжение многих лет и не забываются. Во-вторых, они показывают событие или исход вещей будущих, и от умиления или страшных видений бывают виновны душевной пользы, и зрящего, по причине страшного и неизменного видения зримых, приводят в трепет и сетование; и потому видения таких зрений за великую вещь вменять должно тщательным.

Простые сны бывают людям обыкновенным, подверженным чревоугодию и другим страстям; по причине мрачности ума их воображаются и наигрываются разные сновидения от бесов. Зрения бывают людям тщательным и очищающим свои душевные чувства, которые, через зримое в сновидении, благодетельствуемы бывают к постижению вещей Божественных и к большему духовному восхождению. Откровения бывают людям совершенным и действуемым от Божественного Духа, которые долгим и крайним воздержанием достигли степени пророков Божиих”…

Так рассуждает о снах старец Амвросий Оптинский.

Без сомнения, сон, виденный моим знакомым, должен быть отнесен к разряду зрений. Особенно это станет ясным, если я скажу, что этот мой знакомый облечен саном священника и по жизни своей и есть именно тот человек, “тщательный и очищающий свои душевные чувства”, который по Никите Стифату “через зримое в сновидении благодетельствуем бывает к постижению вещей Божественных и к большему духовному восхождению”.

Но и на меня это сновидение оказало благодатное и чудесное влияние.

IV

Не сладка вообще теперь жизнь человека. Сын своего времени – и я не почивал на розах. Равнодушие и эгоизм мира заставили меня углубиться в самого себя, и то, что мной было в себе открыто, то, что таилось в глубине моей души, было до того ужасно, до того болезненно, что нужна была немедленная помощь опытной и притом любящей, врачующей руки. Эта рука была рукой любвеобильной Православной Церкви, поддержавшей меня как раз в то время, когда я готов был стремительно низринуться в бездну самого мрачного отчаяния. Душа моя была исцелена, но организм мой был надорван в житейской борьбе, которую я пытался было вести, полагаясь на одни только собственные силы.

Тело просило исцеления, а наука была бессильна.

Лет восемнадцать или двадцать тому назад я впервые почувствовал приступы двух болезней, в последнее время разросшихся до степени застарелых мучительных недугов. Один из них лет десять тому назад потребовал даже операции, которую мне сделал в Москве профессор Склифасовский.

После операции я года три чувствовал себя лучше, но потом старая болезнь возобновилась с еще большей силой. Приступы ее доводили меня до состояния, близкого к обмороку. Исцеленная душа указывала и путь к исцелению тела. Во сне виденное явление отца Серафима в моем доме не давало ли мне некоторого указания по вере моей, что и я могу дерзать ему молиться об исцелении моих недугов?.. Бог, думалось мне, бесконечно велик, как в бесконечно малом, так и в бесконечно большом: и мал я, и убог, но и до меня, как до последней песчинки дна морского, может достичь Божественный свет Божественного духовного солнца – Самого Бога – в одном из лучей Его – святом подвижнике и угоднике Божием.

С каждым днем после знаменательного сновидения надежда эта все более разрасталась и наконец обратилась в полную уверенность…

– Вот увидите, – говорил я своим домашним, – съезжу в Сэров и выздоровлю!

С неудержимой силой с сих пор стало меня тянуть поклониться могилке дорогого русскому сердцу святого подвижника, просить его святых молитв, самому помолиться Богу в тех местах, где все полно живыми о нем воспоминаниями, где для верующего должен с особой показательной силой проявляться вечный дух святого старца.

Но дни уходили за днями. Занятый своими делами по сельскому хозяйству, проведу день в хлопотах и заботах, забуду о своем намерении, а вечер придет, опять вспомню как-то невольно о Сарове: – Да когда же это я к отцу Серафиму выберусь?!

Наступит утро, и вновь дела, и, как нарочно, все самые неотложные, самые спешные…

Так тянулась истома мысленных сборов до второй половины июля.

                                                                    V

В ночь с 18 на 19 июля, под самое утро, я вижу сон: будто в дом ко мне приносят две иконы. В одной из них я узнал чудотворный образ Балыкинского явления Божией Матери, много прославленный чудесами от него и в наши дни. Копия с него находится в храме моего родного села. Лет тридцать тому назад она спасла от пожара половину села. Очевидцы этого чуда еще живы между нашими стариками. Самый же чудотворный образ находится в Орловском Введенском женском монастыре.

Другая икона, тоже Божией Матери, мне показалась незнакомой; но какой-то точно тайный голос поведал мне во сне, что эта неведомая мне икона с этого времени станет мне особенно дорогой и близкой.

Я стал усердно перед ними молиться и с молитвой проснулся. Под впечатлением этого сна, необыкновенно живо сохранившегося в воспоминании, рассказывая о нем своим домашним, я и говорю:

– Не ехать-ли мне сегодня к отцу Серафиму? Эти две иконы, молитва перед ними – точно напутственный мне молебен и благословение свыше на путь мой в Саров!

К удивлению моему, со стороны моих домашних я не встретил никаких противоречий;

– Что ж – с Богом! Докуда ж тебе собираться!

Хоть и стояло начало рабочей поры – у нас начали косить рожь, но, как нарочно, по благословению Божиему, все остальные мои хозяйственные и, главным образом, финансовые дела к этому дню устроились так, что я мог беспрепятственно отлучиться из дому недели на две, а то и более.

Благословение Божие моему паломничеству, действительно, как будто, почивало на всем моем пути в Саровскую и Дивеевскую обители.

Живо собрал я в дорогу несложные пожитки и уже вечером того же 19 июля выехал в Саровскую пустынь.

В Орле, в женском монастыре, у чудотворной иконы Балыкинской Божией Матери, я отслужил молебен и там же, в монастыре, от одной почитательницы отца Иоанна Кронштадского узнал, что могу встретиться с батюшкой в Москве. К этому времени его ждали в Москве, проездом с родины его в Петербург. Так оно и вышло: несмотря на трудность доступа к отцу Иоанну, вечно окруженному как бы непроницаемой стеной скорбного человечества, я виделся с ним в Москве, даже ехал с ним в вагоне и удостоился его беседы и благословения.

…А как дорого верующей душе это благословение!

VI

Из Москвы, чтобы быть в Сарове, мне надо было ехать до станции Сасово Московско-Казанской железной дороги и оттуда 120 верст на лошадях до Саровской пустыни1.

______________________

* Теперь ближайший и наиболее удобный путь в Саров и Дивеев от Москвы: Нижний-Новгород – Арзамас по железной дороге с пересадкой в Нижнем и фунтовой дорогой от Арзамаса 60 верст.

______________________

На станции Сасово, куда я приехал часу в десятом вечера, мне обещали подать лошадей только к утру: ямщики уверяли, что ночью по заливным лугам реки Мокши, лежащим на пути в Саров, езда довольно небезопасна: “Ввалишься еще в какую-нибудь яму и не выберешься”, – утверждали они, и так и не поехали, несмотря на мои настояния.

Пока я собрался с духом послать со станции за ямщиками, мне пришлось выдержать некоторую борьбу со своим “ветхим человеком”. Трудновато бывает совлечь его с себя! Предрассудки воспитания в современной, полуязыческой семье, столько лет жизни в среде “интеллигентов”, привычка жить, думать и чувствовать по стадной мерке своего общества, с такой затаенной, а иногда и явной враждой и насмешкой относящегося к Церкви и особенно, к монастырям – все это так смущало мою душу, что мне как-то не по себе, неловко как-то было спросить за общим столом, в виду “интеллигентных” пассажиров, у прислуживающего лакея – как мне нанять лошадей до Саровской пустыни. Будь это еще какой-нибудь завод или фабрика, а то вдруг – “пустынь”!.. С кем и с чем мы, “интеллигенты”, обыкновенно соединяем в своем представлении монастыри, пустыни, церкви, иконы, чудеса – весь, словом, духовный обиход православного?.. С религиозными старушками, которых мы величаем “салопницами”, с елеем, который мы брезгливо называем “лампадным маслом”, с строгим исполнением обрядового закона, именуемого нами “ханжеством” и “лицемерием”.

Не чужд и я долгое время был этим взглядам, и трудно мне было обнаружить в себе да еще перед людьми ту “салопницу”, над которой и я, бывало, небезуспешно глумился.

“Взявшийся за плуг и оглядывающийся назад, неблагонадежен для Царствия Божия!”

Да! Порядочного труда мне стоило обличить себя во лжи и позоре моего малодушия.

В Сарове нашелся мне попутчик до половины дороги, на половинных расходах – офицер одного из армейских полков, расположенных в Петербурге – милый и душевно-чистый юноша. Всю дорогу до своего дома он мечтал, видя во мне внимательного и сочувствующего слушателя, как он все свои молодые силы думает посвятить на то, чтобы удержать за семьей уголок любимого родового дворянского гнезда, последнего остатка когда-то многочисленных и богатых поместий. “Видите направо город? Это – Кадам… Теперь возьмем влево – тут и наша усадьба. Вон – речка наша, церковь наша! Если бы вы знали, как во мне волнуется сердце при виде родных мест, как все мне здесь дорого! Господи, как бы сохранить хотя бы то малое, что у нас осталось”.

Я видел это “малое”. Только чистая любовь, безграничное и бескорыстное чувство, взлелеянное от колыбели, от детских невинных игр, могли желать его сохранения. Печать медленной, но верной смерти уже лежала на этом “дворянском гнезде”… И это желать сохранить!.. Никогда вам не понять, не оценить, вам, холодные резонеры, осуждающие на эволюционную гибель поместное дворянство, а с ним и старую, могучую Россию, как можно болеть и мучиться от грозящей утраты того, о чем болел мой спутник! В наш век, когда для так называемых энергичных, предприимчивых людей такой еще в России непочатый угол того, что плохо лежит и на чем создаются в ущерб родине в короткое время колоссальные состояния, непонятен и чужд нам стон самой русской земли, вырывающийся из груди безвестного дворянина-юноши; готового лечь костьми за такой уголок родимой нивы, которому и цены-то нет в капище биржевого Молоха!..

VII

На полпути нашего совместного путешествия от Сасова, среди необозримых лугов по реке Мокше, в нашем тарантасе вдруг ломается колесо. Помощи ждать неоткуда: в лугах ни души – одни бесчисленные стоги сена, разметанные по всему необозримому простору Мокшанского приволья, – немые свидетели нашего злополучия. Колесо, разломанное на мелкие части, беспомощно откатилось от тарантаса и лежит в глубокой выбоине. Что тут делать?!. Ближайшая деревня верстах в двенадцати – когда-то еще до нее верхом доедещь! Стоит рабочая пора в самом разгаре – в деревнях только стар да млад. Да найдешь-ли еще на железную ось тарантаса подходящее колесо?!

Мальчишка-ямщик чуть не плачет. Батюшка, отец Серафим! Иль неугодна тебе моя поездка?..

Но мы забыли, что Господь волен помочь. – Не успели мы вылезти из тарантаса, даже толком не сообразили, что предпринять, как весело и звонко загремели неподалеку от нас бубенцы и колокольчики чьей-то лихой тройки. Смотрим и глазам просто не верим: близко, близко, нас догоняя, мчится обратная господская тройка. В одну минуту она нас догнала. Красавец-кучер остановился, слез с облучка, достал из-под сиденья своего экипажа веревку, подмотал под ось валек из-под пристяжной…

– Ну, теперь пошел за нами, разиня! – Господ-то я и без тебя довезу до деревни… Суетесь хороших господ возить, а с носа материнское молоко еще капает! – погрозился на мальчишку-ямщика наш благодетель, и мы, мягко и плавно покачиваясь на рессорах помещичьего экипажа, быстро покатились по направлению к ближайшей на тракте деревне, где достали и свежую тройку и отличный тарантас, переплативши против первоначальной нашей сметы всего один целковый. Таково было над нами попечение, верую, дивного отца Серафима. Даже мой спутник, юноша, еще мало искушенный жизнью и более полагающийся на самостоятельные свои силы, чем на веру в попечение Божие, и тот был поражен и задумчиво проронил:

– Да, это, действительно, с нами как будто совершилось чудо!

Что бы сказал он, если бы знал, что в тот же день, буквально в тот же час, у меня в деревне, за восемьсот верст от места поломки нашего тарантаса, как я узнал по своем возвращении домой, Господь так же властно отстранил готовое разразиться еще более серьезное несчастье, даже бедствие!?

Случай с нами в Мокшанских лугах произошел около полудня 25 июля. В это время у меня в деревне рабочие ехали с поля на усадьбу обедать, как вдруг заметили, что на поле загорелось жнивье. Пока дали знать на усадьбу, пока с пожарной машиной и водой приехали на место пожара, успело сгореть с полдесятины жнивья и двенадцать копен ржи. Рядом стоявшие скирды копен во сто и другие разметанные по всему полю и близ лежавшие копны, высушенные, как порох, долговременной засухой, огнем не тронуло: откуда-то внезапно сорвавшийся вихрь при совершенно ясной и тихой погоде закрутил на глазах моих людей пламя разразившегося пожара и кинул его на соседнюю пашню, где оно, не находя себе пищи, и потухло. Рабочим оставалось только залить остатки не прогоревшей золы да опахать на жнивье место пожарища. Можно ли назвать это случайным совпадением однородных обстоятельств? В мире, где нет ничего случайного, где некоторые законы, управляющие явлениями, очевидны и где другие предчувствуются и отыскиваются пытливым умом человека, может ли иметь какое-либо значение случай? И что такое – случай? Бессмысленное, пустое слово!

Есть Бог и есть Его противник – исконный враг человеческого рода. Люди утрачивают теперь это врожденное им и Богооткровенное знание – коренное основание всей человеческой жизни: и как от этой утраты смешалась и спуталась многострадальная жизнь современного человека!

Для меня несомненно, что оба происшествия были следствием вражьего нападения.

Вера для человека – все и для этой, и для будущей жизни; в этой – как необходимая подготовка к будущей, в будущей – как осуществление ожидаемого по вере. Цель противника Бога – подорвать веру в людях и тем лишить блаженства будущего века, которого он сам безвозвратно лишился. Все нападения его на человека направлены к этой цели. Та же цель была и в подготовленных им со мной происшествиях. Слава Богу, властно отстранившему вражье нападение.

VIII

Остальной мой одинокий путь до Сарова был вполне благополучен. В девятом часу вечера того же дня, проехав более ста верст, я уже ехал лесом, на многие тысячи десятин окружающим Саровскую пустынь.

И что это за лес!.. Стройные мачтовые сосны, как чистая, благоуханная молитва, возносятся высоко, высоко, к глубокому, в вечернем сумраке потемневшему небу. Глядишь на них вверх – шапка валится. Кругом тишина, безлюдье!.. Колеса тарантаса бесшумно врезываются в мягкие, осыпающиеся колеи глубокого песка краснолесья, изредка натыкаясь и подпрыгивая на корнях вековых деревьев, видевших уже первых пустынников Саровских.

Вот они места “убогого Серафима”! – так любил себя называть этот, смирением великий, светоч Православия.

Здесь ходил он в своей задумчивости, в непрестанно молитвенной, исполненной дивных видений и откровений горнего мира, беседе с Вечносущим. Боже, до чего они хороши! до чего они благодатны!.. Никакое описание не даст представления об этих дивных местах молитвенного благоухания и созерцательного безмолвия. Даже сами сосны и те молчат, созерцая, и те благоухают, осеребренные луной; точно молятся они, осеняя и благословляя своими пышнозелеными вершинами проходящих и проезжающих богомольцев… Кто не любил, поймет ли тот волну любви, когда она, вздымаясь из потаенной глубины человеческого сердца и разливаясь по всем тайникам сердечным, грозит своим трепетно-сладостным потоком залить жаждущую ответной ласки человеческую душу? Чье не страдало сердце, ответит ли оно на крик сердечной муки ближнего, и может ли оно понять чужое горе? Кто не молился ото всей души, с любовью, с верой, с самоотвержением, тот не поймет молитвы веры. Кто не был в Сарове, с верой в Серафима, кто не дышал напоенным его молитвой Саровским воздухом, тот не поймет и не оценит Сарова, хотя бы описанного и гениальным словом, хотя бы изображенного и гениальной кистью.

С Темниковской большой дороги путь на Саровскую пустынь круто, под прямым углом, сворачивает в сторону. На распутье водружено распятие, и от него в конце длинной просеки, все в том же мачтовом лесу, смотришь – высится к далекому небу своей белой колокольней и позлащенными соборными главами благоговейный храм неугасающей молитвы к Богу. Это – Саров.

Лениво, еле передвигая больные, усталые ноги, дотащила меня заезженная тройка “вольных” к большому двухэтажному корпусу монастырской гостиницы. Вышел келейник, забрал мои вещи и отвел меня во второй этаж, в довольно просторную и чистую комнату.

Расписался я в книге приезжающих богомольцев, поужинал от монастырской трапезы, попросил побудить себя к обедни и… погрузился в монастырское келейное одиночество.

Полная луна таинственно, спокойно глядит в открытые окна. Стоит теплая, благовонная, тихая июльская ночь. Аромат бесчисленной сосны дремучего бора плывет теплой струей целительного бальзама… Тишина полная, вся исполненная какой-то таинственности и благоговейного безмолвия. Только башенные часы на колокольне торжественно отбивают отлетающие в вечность минуты, да каждые четверть часа куранты играют что-то дивно гармонирующее, как бы сливающееся в тихом проникновенном аккорде с ниспавшей на обитель тишиной. Обитель спит…

Не спится мне. Образы прошлого воскресают и витают в лунном свете благоуханной ночи… Кто меня привел сюда из того мира, который породил когда-то эти, одному мне видимые теперь прозрачные тени былого? Сколько в них муки, сколько искания правды, сколько падений, греха, сколько утрат, разочарования и, вопреки моей воле, чарующего обаяния! Я бегу от них, от этих обманчивых, лживых призраков, а распростертые их объятия тянутся за мной с тоскливой надеждой, льнут ко мне, обнимают меня, манят за собой… Грезы моей юности, несбывшиеся мечты, измученная любовь! тоска!., тоска!.. Кто же привел меня сюда в тихую пристань смирения и молитвы? Какая благостная сила, чья любящая, исполненная бесконечной жалости рука из вечно бушевавшей бездны моего житейского моря вынесли мою полуизломанную ладью на берег веры и любви к той истине, которой тщетно добивалось мое сердце в лежащем во зле мире, и которая вся заключена в том, что не от мира сего.

Не спится мне… Но не волнение, не жгучая радость пенящегося через край фантастического восторга не дает сомкнуться усталым веждам: что-то необычайно безмятежное, светлое, лучезарное свевает с них дремоту, вливает в разбитые утомительной дорогой члены целительную теплоту блаженного успокоения. Тоска отпала, отвалилась… весь я точно улыбаюсь, точно расплываюсь в спокойно-радостной улыбке безмятежного счастья… “Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ея; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас; и в тот день вы не спросите Меня ни о чем. Истинно, истинно говорю вам: о чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам” (Ин. XVI, 21-23).

Не родился ли во мне новый человек? Неужели Он увидел меня опять?! Не оттуда ли эта дивная радость, истинно та радость, которая только в Нем и от Него, та радость, которой никто не отнимет у нас!..

IX

Раннее солнышко разбудило меня задолго до благовеста. Как я задремал, полураздетый, не помню. Поднялся я свежий и бодрый, точно за моей спиной не была брошена почти тысяча верст утомительного пути. Но недуги мои были при мне, даже еще как будто злее вцепились они в мой крепко скроенный организм, столько лет ратоборствовавший с моими “лихими болестями” и только в последнее время начавший им поддаваться с зловещей слабостью.

Стояло чудное летнее утро, когда я вышел из монастырской гостиницы и пошел к “святым” воротам, ведущим в самый монастырь, где сосредоточена вся святыня пустыни и живет вся монастырская братия, рассеянная по келиям больших каменных корпусов. Довольством и богатством хорошо организованного хозяйства, и притом хозяйства крупного, дышит от каждой монастырской постройки: видно – не на день, не на два, а на времена вековечные строилось это братское общежитие.

Теплый зимний и летний холодный соборы изумительны по своему великолепию, особенно, если их сопоставить с келиями братии: в них не только не видно следов роскоши, даже у самого настоятеля, но незаметно склонности и к обыденному комфорту, без которого современный изнеженный человек, кажется, уже и существовать не может. Простота и незатейливость келейной обстановки тех, по крайней мере, келий, куда я заходил случайным гостем, граничат с бедностью.

Не мое дело – вникать в дух братии, с которой я даже не имел времени близко ознакомиться. Но лично на меня внешность келейной жизни Сарова произвела впечатление простоты и искренности, неизбежных спутниц истинного благочестия. Неотразимое впечатление сохранилось в моей душе и от обрядового подвига молитвы Саровских пустынников. Такой церковной службы и такого к ней сосредоточенно благоговейного внимания со стороны монашествующих, как в Сарове, я до сих пор еще нигде не видал.

Но не судить и не оценивать Сэров я приехал, а взять от него с верой и любовью хоть крупицу того духовного богатства, которое им расточается рукой неоскудевающей всякому к нему с этой целью притекающему.

Я знал уже по жизнеописанию о. Серафима, где покоятся его останки, и прямо из святых ворот туда и направился. У юго-восточного угла летного собора стоит сквозная стеклянная часовня с позолоченным небольшим куполом. Дверь в нее, тоже стеклянная, постоянно открыта. У массивного саркофага над батюшкиной могилкой служат почти непрестанные панихиды – впадающий в Саров ручей паломников круглый год не иссякает. На стенах часовни, обращенных к стенам собора – изображения батюшки, его видение Царицы Небесной с двенадцатью девами, Иоанном Крестителем и Иоанном Богословом. Тут же в часовне под чугунной плитой покоится прах иеросхимонаха молчальника Марка. Молящиеся поминают за панихидой своих умерших, совершают поклонение перед могилкой батюшки как перед святыми мощами и вслед идут служит молебны в его келие, где он предал дух свой Богу, Которого так любил и Которому так послужил во все течение своей подвижнической жизни.

Келия батюшки вся с узелок: еле можно повернуться. В небольшой витрине сохраняется то немногое, что после него досталось Сарову: два клочка волос, сбитых, как войлок, обломанные его ногти, его мантия, четки, полуобгоревшее Евангелие в кожаном переплете… вот и все, кажется.

Вся главная святыня вещественных о нем воспоминаний перешла частью в рожденный его духом Дивеевский женский монастырь, частью к его мирскому послушнику, ныне покойному, помещику Николаю Александровичу Мотовилову, от которого она в свою очередь досталась тому же Дивееву. Сэров и в данном случае оправдал слова Спасителя: “Никакой пророк не принимается в своем отечестве”.

После кончины батюшки все его немногочисленные вещи поступили было в общую “рухлядную” (склад), откуда их выручил Мотовилов, получивший от Сарова в дар и “пустыньку” батюшки, которую батюшка выстроил собственноручно и в которой он спасался в затворе. Другая его “пустынька” была отдана Дивеевским “сиротам”, как их называл батюшка, – монахиням Дивеевской обители. В настоящее время обе пустыньки – в Дивееве.

Теперь, когда Бог указал Сарову, кем был для него и для православной России дивный старец, современная нам Саровская пустынь стала все делать, чтобы почтить своего подвижника: над его монастырской келией строится великолепный храм, его источник, целительная сила которого известна далеко за пределами Тамбовской губернии, украшен часовней, могилу его, реликвии, “после него оставшиеся, любовно оберегают – словом, о. Серафиму и первый почет, и первое место во всем монастырском обиходе. Не то было при его жизни. Пути Божий неисповедимы.

XI

Литургия в летнем соборе поразила меня необычайной величественностью монастырской службы, особым напевом молитвенных песнопений, никогда еще мной неслыханным. Повеяло на меня от них такой седой древностью, что невольно вспомнилась и далекая Византия, давно закончившая свои исторические счеты, и ее монахи, впервые внесшие свет Христова учения в родимую землю. Я не принадлежу к знатокам древне-православного церковного пения, но мне показалось, что такой напев должны были слышать и Владимир святой, и первые подвижники Киево-Печерской лавры.

Поначалу, пока прислушаешься, слух, привыкший к италианизированному пению в городских церквах, даже как будто оскорбляется непривычной суровой монотонностью гармонии, странностью ритма. Но это только сначала, а затем так проникаешься этим истинно монашеским бесстрастным пением, что слова молитвы и напев соединяются в стройное гармоническое целое, не рассеивая, а напротив сосредоточивая молитвенное внимание на самом духе слов молитвы.

От литургии, вместо трапезы в гостинице, я пошел в келию о. Серафима. Все разошлись обедать – народу в келие не было ни души, кроме старика монаха, кроткого и благодушного. Я застал его за исполнением своего послушания – посетителей не ожидалось, и старичок оправлял лампадки и свечи, во множестве теплящиеся в последнем земном жилище батюшки.

– Можно мне будет здесь помолиться одному?

– Помолись, родимый, помолись. Бог благословит! – разрешил мне доброжелательный старичок, вышел из келий и даже дверь за собою притворил… Какая благодатная душевная чуткость!.. Я помолился, как умел, помолился, как может молиться душа человека, издалека стремившегося в вожделенный дом молитвы…

Из келий я пошел к источнику о. Серафима, этой русской Вифезде, целительная сила которой дана свыше по молитвам о. Серафима и от которой я и себе ждал чудесного исцеления.

Путь к этому источнику лежит по берегу прозрачной тихой речки, вернее – ручья, окаймленного все тем же чудным Саровским лесом. Я верил, что только здесь или уже нигде в этом мире, Господь исцелит меня. Я верил и все время молился, а ноги мои, безо всякого с моей стороны усилия точно несли меня, как на крыльях.

Полдневное солнце пекло невыносимо. Я буквально обливался потом, но не чувствовал ни малейшей усталости. От монастыря до источника версты три или четыре. Я, последнее время дома еле таскавший ноги, прошел это расстояние без малейшего признака утомления. Уж это было чудо. В устроенную у самого источника над вытекающим из него ручейком купальню я вошел – платье, бывшее на мне, хоть выжми. Не дав себе времени остыть, весь как был, разгоряченный быстрой ходьбой и палящим зноем, я разделся, спустился под кран, из которого серебристой струйкой текла ледяная вода источника, перекрестился: “Верую, Господи!” и троекратно дал этой воде облить всего себя и больные члены…

Первое мгновение я совсем было задохнулся: ледяная вода меня обожгла – дух захватило.

Но какое дивное чувство наступило по выходе из купальни!

Точно новая струя новой жизни была влита во все мои жилы – далекая юность, казалось, вернулась вновь. “Что будет потом? Стал ли я здоров по вере моей?” – я не задавался такими вопросами. Я просто радовался и любил отца Серафима, как любят врача, которому удается мгновенно утолить нестерпимую, жгучую боль, в ту минуту, когда эта боль прекращается. Эта пламенная любовь, которою внезапно загорелось мое сердце, эта радость любви по вере – не были ли они моим духовным окончательным выздоровлением, которое без всякого уравнения важнее всякого телесного исцеления?!.

Как мне захотелось тут же, в часовне, над источником отслужить молебен, но некому было служить – не было иеромонаха и, неудовлетворенный в своем желании, я пошел дальше в так называемую “дальнюю пустыньку”, где спасался в затворе отец Серафим.

XII

Иду да думаю: непременно завтра пойду пешком в Дивеев, что-то мне сдается, что там, в Дивееве именно, с особенною силой действует дух батюшки. Где же ему и быть, как не у тех и не с теми, кого он при жизни своей любил до того, что терпел за них гонения, и кто его так любил и так ему верил, что шел на голод и жажду, на полную нищету, веруя далекой цели, определенной и поставленной батюшкой?! – Так думалось мне. Смотрю: впереди идут пять монашенок… Не из Дивеева ли?

– Сестрицы! не Дивеевские вы?

– Да, батюшка! Дивеевские.

– Надолго ли пришли?

– Да, вот, пришли к празднику Пантелеймона Целителя, а завтра домой. Завтра у нас всенощная под великий наш праздник. 28 июля у нас положено чествовать батюшки Серафима чудотворную икону Умиления Божией Матери, перед которой наш батюшка всю жизнь молился и жизнь свою кончил… Да вы, небось, сами знаете!

Я был поражен, ехать за тридевять земель, не справляясь со святцами (да еще обозначен ли в святцах этот праздник?), собираться идти пешком из Сарова в Дивеев двенадцать, а то и все пятнадцать верст и угодить к такому празднику отца Серафима, как чествование его святыни, – правда, было чему удивиться… Батюшка, родной! Да неужели же ты сам незримо руководишь моими путями, неужели ты это влек и теперь еще продолжаешь влечь меня к своей святыне?!.

– Сестрицы! Очень люблю я вашего батюшку – не возьмете ли меня с собой? Завтра я все равно к вам было собирался.

– Просим милости! Мы рады, кто нашего батюшку любит. Завтра зайдем за вами на дворянскую гостиницу, и – с Господом! А то вы за нами зайдите. Спросите, где свещницы Дивеевские – вам покажут. Мы стоим в другом гостиничном корпусе. Евгению Ивановну спросите… А то нет – лучше мы сами за вами – так часика в два – зайдем: ко всенощной к нам тогда и пойдем…

На том и порешили. Я пошел с Евгенией Ивановной и сестрами по направлению к дальней батюшкиной пустыньке.

– Часто сестры ваши бывают в Сарове?

– Когда как, батюшка! Нет, где же часто? Своих работ у нас много – некогда расхаживать: на обитель по заповеди отца Серафима работаем. Мы, вот, свечи делаем, другие иконы пишут – у каждой свое послушание. Так, за год раз, а то и реже, пойдешь благословиться у матушки игуменьи сходить на батюшкину могилу, да к источнику… Где – часто? От своего дела не находишься, да и ходить-то куда? Батюшка Серафим всегда с нами, у нас в Дивееве пребывает…

Уверенно, как о живом, сказаны были эти последние слова.

В дальней пустыньке опять захотелось мне отслужить молебен. Опять нет иеромонаха.

– По заказу у нас тут служат или когда случаем бывает в пустыньке иеромонах, а так отслужить молебен нельзя и рассчитывать, – пояснил мне послушник, приставленный сторожем к пустыньке.

Около пустыньки, смотрю, выкопаны грядки. Растет картофель, несмотря на тень, такой густой и зеленый.

– Местечко сохраняем, как было при отце Серафиме. Тут батюшка своими ручками копал грядки и сажал картофель для своего пропитания, – сказал мне тот же послушник, все время соболезновавший о том, что мне нельзя отслужить молебна.

Пошел я обратно отдохнуть в гостиницу. Зашел еще раз по дороге напиться к святому источнику. Какой-то, видимо, не здешний иеромонах о чем-то в часовне хлопочет, точно кого-то ищет, остановив свой вопросительный взгляд на мне и на моих спутницах.

– Что вы, батюшка, ищете?

– Хотел было молебен отслужить, да, вот, петь некому.

– Давайте, попробуем вместе; тропарь Богородице я знаю как-нибудь и отпоем молебен. Было б усердие.

– Вот и прекрасно, и преотлично. Я буду петь: Иисусе Сладчайший, а вы: Пресвятая Богородице, спаси нас! Бог поможет!

И, действительно, Бог помог любви нашей. Откуда у меня взялся голос, звеневший под куполом часовни всей полнотой радости умиленного сердца?!. Куда девалась вечно меня мучившая сухость гортани и мой нестерпимый кашель, составлявший всегда истинное несчастье не только для меня, но и для всех меня окружающих?!. Звуки лились из исцеленного горла свободной и радостной волной, и чем дальше, тем все чище и чище становился мой голос… Да, неужели же это исцеление?!. Еще утром меня бил и мучил мой кашель. Просто как-то и верится, и не верится… Нет, думаю: “Это оттого, что я все утро не курил. Вот приду в номер – с первой же папиросой начнется тот же ужас… Да нет же! – И впрямь исцеление”.

Однако, того исцеления, которого трепетно ждала моя боязливая вера, я в этот день еще не получил. Кашлю стало значительно лучше. Табак не раздражал горла, как я того по давнишней привычке боялся, но другой и самый тяжелый мой недуг в тот же вечер сказался чуть не с большей силой.

Буди воля Твоя, Господи!

Да, не молитвенному экстазу, не самовнушению следует приписать мое последующее исцеление, из полу-калеки возродившее меня к жизни здорового человека. Оно свершилось, правда, необыкновенно быстро, но не с той молниеносной и всегда кратковременной силой, которая действует в нервном организме, доведенном до полной экзальтации.

Что было нужно для исполнения моей веры, покажут дальнейшие события.

XIII

У отца игумена я просил благословения исповедоваться и причаститься. Ему же я сказал, что собираюсь идти на следующий день пешком в Дивеев.

Полный благодушия и сердечного гостеприимства, отец игумен, благословляя меня, предложил лошадок.

– Путь не близкий, да к тому же и жара – утомитесь!

Я отклонил радушное предложение.

Вечером была всенощная с соборным акафистом великомученику Пантелеймону. Началась она в половине седьмого, кончилась около часу ночи. Наутро – литургия. После трапезы жду своих спутниц. Проходит час, бьет два часа – их все нет. Не забыли ли обо мне? А, может, и не поверили: поблажил, дескать, барин, и не пойдет, да еще в жару такую. И правда, жара стояла такая, что мне, отвыкшему от ходьбы, отправляться в путь пешком в этот зной казалось даже и небезопасным. Только в половине третьего я не вытерпел – отправился за своими спутницами сам. Смотрю, собираются в путь, чай пьют наскоро.

– А мы за вами хотели сейчас идти!

– Торопитесь, сестрицы, а то я ходок плохой; до всенощной, боюсь, не успею дойти.

Собрались быстро. Ровно в три часа мы двинулись в путь.

Солнышко, еще высоко стоявшее на небе, заслонилось небольшим облачком, и облачко это стало росить на нас мелким, мелким, как сквозь тончайшее сито, дождичком. Одежды не смачивал он, а – так, точно освежающею росой обдавал. В другое время я бы не обратил на этот дождик внимания, но в Сарове, так близко от отца Серафима, ни одно явление не могло пройти незамеченным, и душа требовала ему должного объяснения. А объяснение просилось только одно – Бог за молитвы отца Серафима.

Предположение мое о том, что я плохой ходок, на этот раз оказалось лишенным основания. Вперед ушли я да старшая сестра, Евгения Ивановна; остальные, замешкавшись в Сарове со сборами, далеко от нас отстали. Шли мы с Евгенией Ивановной рядом параллельными тропинками, извивающимися около дороги в Дивеев.

Верст шест пришлось идти лесом. Зазвонили в Сарове к вечерне. Могучая медная волна догнала нас и плавно, благоговейно понеслась перед нами, одухотворяя мощные вершины кудрявых сосен и мохнатых, угрюмых елей. Какие-то прилично одетые богомолки на телеге проплелись ленивой трусцой мимо нас в Дивеев. Евгения Ивановна молчала, и мне не говорилось. Вековой бор плохо располагал к словоохотливости, да и не шла она как-то к моему молчаливому настроению: душа насторожилась. В ожидании прошли мы лес, вошли в открытое поле, засеянное гречихой; солнышко выглянуло из-за набежавших тучек, но уже не пекло, как в Сарове – был пятый час вечера. Ударило оно по серебру гречихи и точно бриллиантиками рассыпалось в росинках просеявшейся на гречиху тучки. Какая-то большая деревня встретилась на пути. В стороне – завод какой-то.

– Это – Балыково, – объяснила мне Евгения Ивановна, руду здесь плавят.

– Много ли до Дивеева?

– Да, верст еще шесть будет.

Пошли в гору. Песок сыпучий так и шуршит, оплывая под ногами.

Отставших сестер стало видно, торопятся, нас догоняют.

– Вот с этой горки и Дивеев будет виден, – сказала Евгения Ивановна.

Вскоре перед нами, верстах в пяти, поднялась к небу высокая колокольня; за ней показался и громадный дивеевский собор… Будущая женская лавра, по предсказанию отца Серафима, четвертый и последний жребий на земле Царицы Небесной. “Первый удел ея, – говорил батюшка, – гора Афон святая, второй – Иверия, третий – Киев, а четвертый, радость моя – Дивеев! В Дивееве и лавра будет. Не было от века женской лавры, а в Дивееве она будет. Сама Царица Небесная его Своим последним на земле жребием избрала. Стопочки Самой Царицы Небесной его обошли, и когда придет антихрист, ему на земле всюду доступ будет, а как дойдет до места, где Ея Пречистая стопочки прошли, так и не переступить, а обитель на небо поднимется. Во, радость моя, что будет! Но будет уже это при самом конце мира, а до тех пор Дивеев станет лаврой, Вертьяново (ближнее село) город будет, а Арзамас – губерния”.

XIV

Дивеев весь существует, как и возник, чудом. Еще лет тридцать, сорок тому назад, отходя ко сну, сестры сплошь и рядом не знали, чем сыты будут; ни угодий таких, как в Сарове, ни капиталов, зерна даже в пустых закромах амбаров не было; а придет утро – откуда ни возьмись, является помощь, и Дивеев цветет и укрепляется за молитвы своего батюшки на диво и зложелателям своим, и благодетелям. Прочтите Дивеевский мартиролог за все время существования этой будущей лавры – он и неверующего наведет на размышление.

Оставалось до Дивеева не более трех верст. Все мои спутницы подтянулись, собрались вместе… Внезапная усталость, которой я не ощущал все время пути, точно сварила меня. В спине точно кол встал.

– Не отдохнуть ли нам, сестрицы?

– А что ж? Хорошо будет – наш и то ведь тоже к ходьбе не очень привычны: по нашей работе все больше стоять да сидеть приходится. И мы приуморились.

Как-то раз на охоте, утомленный знойным июльским полднем и продолжительной ходьбой по лесному дрому и валежнику, я повалился под первый попавшийся куст и уже заснул было, как вдруг почувствовал, что я весь искусан. Это были муравьи, целыми тысячами забравшиеся в одежду, – я лег на муравьиную кочку. С тех пор я с щепетильной осторожностью выбирал себе в лесу место для отдохновения. И на этот раз около перелеска, мимо которого вилась торная дорога в Дивеев, я тщательно осмотрелся и присел в тени кудрявой березки на истоптанной, избитой многочисленными и постоянными пешеходами тропинке.

Не успел я опуститься на землю, как буквально был облеплен муравьями. Откуда они взялись? Но одежда, руки, ноги так и закипели этими надоедливыми насекомыми. Я тут же вскочил, как ужаленный, стряхнулся: муравьи как-то сразу с меня осыпались; а сестры и говорят:

– Нет, батюшка, Царице Небесной, видно, не угодно, чтобы вы садились на пути в Ее обитель: надо идти.

Усталости моей как не бывало. Да! Видно, “взявшись за плуг, не следует оглядываться назад!” Царице Небесной не угодно! Да, где же это я в самом деле?

Какие это я по нашему, по мирскому, “дикие” слова слышу, да еще произносимые с такой силой убеждения, которая исключает всякую возможность какого-либо сомнения!

Я и сам убежден. Мне самому уже нисколько не кажется странным, что те или другие мои действия могут быть угодны или неугодны Царице Небесной. И что странно – такая внезапная как бы высота моя, поднявшая меня до Владычицы мира невидимого, меня ничуть не возвышает и не умаляет; я все тот же, но только вера моя уже не допускает никаких сомнений. Я знаю, что вступаю в мир сплошного чуда, что я иду не в Дивеевский женский монастырь, расположенный в Ардатовском уезде Нижегородской губернии, а в лавру, где игуменьей Сама Заступница рода христианского, где живет и действует, не умирая, дивный устроитель и попечитель обители отец Серафим Саровский. Грань между видимым и невидимым, помимо моей воли, нарушилась и слилась в один неудержимый поток безграничной веры, затопивший и ум мой, и мое сердце.

XV

Зазвонили ко всенощной, когда мы были уже на полях только что сжатой Дивеевской ржи. Вошли в ограду монастыря. Сестры повели меня к себе:

– Чайком хоть горлышко промочите – ведь, небось, устали, родимый! Ко всенощной еще поспеете: до второго звона еще далеко… Батюшка! Да вы никак всю дорогу шли без шапки?!

Действительно, я, сам того не замечая, всю дорогу, точно не смея покрыть свою голову, шел с непокрытой головой.

Выпил я у них, приветных, чаю, утолив нестерпимую жажду. Пора была спешить ко всенощной. Поблагодарив своих “сестриц названных”, я пошел в собор.

В собор я вошел к самому величанию Божией Матери. Народу из мирских было немного. Простой народ разгар рабочей поры согнал весь в поле. Но громадный собор не казался пустым – своих, Дивеевских, было довольно, чтобы в храме без тесноты было много народу.

Когда отошла всенощная и стройные ряды нескончаемой вереницы монахинь степенными парами стали подходить и прикладываться к образу Божией Матери, я попросил близ стоявшую монахиню передать игумение через благочинную письмо врученное мне в Москве одной из глубоких почитательниц памяти отца Серафима Саровского.

Пока ходили с письмом, я, присев в темном уголке собора мог оглядеть его и был изумлен его великолепием: чудная живопись, масса воздуха, красота отделки, еще не вполне, правда, законченной, – вот оно, живое исполнение пророческих слов отца Серафима: “Саровские собору вашему завидовать будут!” Какая нужна была в то время вера у сестер, которым в своем захолустье не на что было купить маслица для лампадок, чтобы нести свой тяжелый крест абсолютной нищеты в уповании на вдохновенные слова своего батюшки! А ведь некоторые из сестер, его современниц дождались своего предсказанного собора. Подошла ко мне какая-то монахиня:

– Матушка игумения вас просит.

Опять пришли мне на память пророческие слова отца Серафима:

– Тогда, радость моя, и монастырь у вас устроится, когда игуменией будет у вас Мария, Ушакова родом.

Эта самая игуменья Мария, Ушакова родом, и звала меня теперь к себе.

На игуменском месте я увидал женщину, показавшуюся мне немного старше средних лет, необыкновенно бодрую и живую. Глаза так и смотрят сквозь всего человека!

– Это вы изволили передать мне письмо?

– Я, матушка игумения.

– Откуда приехали к нам?

– Я, матушка, с сестрами вашими, свещницами, пришел пешим из Сарова, а туда приехал из Орла, где у меня поблизости имение.

– Удивительно, как это вас наш батюшка привел к нам в обитель в самый праздник его святой иконы!.. Завтра от обедни прошу покорно пожаловать ко мне.

– Благословите, матушка.

Одна из спутниц, видимо дожидавшаяся моего выхода от всенощной, отвела меня из собора в гостиницу, разыскала заведующую, сдала ей меня с рук на руки и только тогда со мной попрощалась, когда убедилась, что меня как следует поприветили. Дали мне чистенькую комнату, накормили, напоили и спать уложили, совсем как в сказках, которые вечерами невозвратного милого детства рассказывала, бывало, убаюкивая меня, моя старушка няня.

Хорошо, гостеприимно в Сарове. Но только женская, любящая рука может так успокоить и устроить усталого путника: забываешь, что ты в гостинице и что ты, в сущности, человек здесь пришлый и вполне незнаемый. Но они, эти милые, любвеобильные сестры, должно быть, своей врожденной чуткостью, свойственной только женскому сердцу, узнают “своего” под всякою внешностью. А внешность моя по платью, по которому встречают, не была из внушающих доверие: весь я от дороги был запыленный, грязный, вид имел самый обтрепанный…

XVI

Солнышко едва поднималось над горизонтом, как я уже шел к Казанской приходской церкви села Вертьянова. Церковь эта имеет свою чрезвычайно интересную историю, как и все, впрочем, так или иначе относящееся к отцу Серафиму. Теперь пока эта церковь приходская, но ей с течением времени суждено быть теплым монастырским собором – так указал быть сам батюшка, а слово его не может не исполниться: сколько таких его пророческих слов уже дождались своего осуществления, “рассудку вопреки, наперекор стихиям” – по нашим, конечно, мирским скептическим понятиям!

Около этой церкви погребена святая основательница Дивеева, в миру – вдова полковника, Агафия Мельгунова, в монахинях – старица Александра. Поблизости расположены могилы и двух великих сердцем мирских послушников отца Серафима – Мантурова и Мотовилова.

Опять весь Дивеевский мартиролог восстал перед моими глазами: дивная нищета, принятая Бога ради, добровольно, из послушания, первым и пламенеющая любовью и верой сердце второго – вот они во главе со своим батюшкой и святыми старицами Дивеевкой общинки, первоначальники современной нам великой обители. Вера их не постыдила еще их и здесь на земле… а там-то, там-то что? Там, где они слышат теперь “глаголы неизглаголанные, которых человеку нельзя пересказать, и видят то, что око не видело, ухо не слышало и на сердце человеку не всходило”?!

Заблаговестили в соборе к обедне. Хороша литургия в Сарове, но что-то суровое слышится в саровских песнопениях: чудится в них возмездие Бога карающего. В Дивееве чувствуешь милосердие Божие: недаром, по вере сестер обители и по словам отца Серафима, здесь всегда присутствует Святая Игумения – Заступница усердная рода христианского.

После литургии я попросил отслужить молебен перед чудотворной иконой Умиления или, вернее, Радости всех радостей, как ее называл и повелевал всем называть сам отец Серафим.

Когда кончился молебен, я стал подниматься на ступеньки возвышения, на котором стоит икона, и вижу, и глазам своим, просто не верю: батюшкина икона – это та, та самая, которую я видел во сне перед отъездом в Сэров! Та самая, никогда мною до этого времени нигде не виданная, изображающая

Богоматерь в момент произнесения Ею слов к Архангелу Гавриилу – “се раба Господня, да будет Мне по глаголу твоему”. Кроткий лик дивной Девушки, почти Ребенка, опущенные вежды, сложенные крестообразно на груди руки…

Можно ли словами передать тот благоговейный трепет, который всколыхнул всю мою душу при этом неожиданном явлении?! Пораженный таким чудесным открытием, не смея даже приложиться к самому чуду, я со слезами на глазах перекрестился и исцеловал маленькую икону, копию, как потом оказалось, чудотворной, поставленную в ее уголке, и только после этого целования дерзнул приложиться к самой Царице Небесной. Только это я приложился и хотел было уходить, не отрывая все еще глаз от дивного лика, как меня подозвала к себе игумения.

– Меня сильно поразило ваше у нас появление. Я узнала в подробности, как вы к нам пришли. Необыкновенное совпадение вашего прихода с нашим праздником заставило меня усмотреть в этом водительство самого отца Серафима по изволению Самой Матушки Святой нашей Игумений. Я велела освятить для вас иконочку, точную копию с чудотворной иконы; извольте ее взять в благословение от нашей обители, как бы от самого Серафима. Вот она, освещенная, стоит в уголке чудотворной иконы.

С этими словами игумения сошла с своего места, провела сама меня к иконе и дала мне ту маленькую, поставленную внутри рамы чудотворного образа, к которой я к первой приложился после молебна.

Я передаю все знаменательные и удивительные события, со мной совершившиеся, как летописец. Я не могу, не смею умолчать о них даже перед самой страшной боязнью присвоить себе, недостойному, значение, которого я не заслуживаю, не имею и заслужить никогда не буду в состоянии. Самый даже страх, привитый чуть не с колыбели, перед ядовитой и злой насмешкой мира, не может меня рстановить в рассказе о том, чего я не смею утаить как дела явно Божиего.

“О глубина богатства, и премудрости, и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неизследи-мы пути Его! Ибо кто познал ум Господень? Или кто был советником Ему?.. Все из Него, Им и к Нему. Ему слава во веки, аминь”.

XVII

Нетрудно себе представить, как я провел весь последующий после этого события день в обители. Не шла на ум еда – я носился, как на крыльях, боясь пропустить своим благоговейным вниманием все, что составляет святыню Дивеева. А святыня – это весь Дивеев и вся его святая любовь, которая прорывается, бьет ключом из каждого уголка этого удивительного места, из каждой келий, из каждого ласкового слова как самой игумений, так и всех виденных мной сестер.

Незабвенно до конца моих дней мое полутородневное пребывание в Дивееве! От каких “тяжких и лютых” спасет меня в дальнейшей жизни моей связанное с тобой воспоминание о твоей святыне, о твоей любви, дивный Дивеев!..

Вся батюшкина святыня – в Дивееве. Все полно им. Он невидимо здесь присутствует. Его присутствие до того здесь ощутимо, что невольно хочется спросит иной раз: как пройти к батюшке? да спохватишься и вспомнишь, что его нет, родимого, в том облике, который доступен непосредственному общению; а все-таки его присутствию веришь и чувствуешь, что он недалеко, что – здесь он, бесценный*.

В храме, в котором дальняя батюшкина пустынька обращена в алтарь, в витрине хранятся его вещи, все, что после него земного осталось. Епитрахиль его, поручи, крест медный, которым мать его благословила, отпуская в далекий монастырь, его лапотки, его полумантия, в которой он ходил постоянно,

______________________

* Эта тайна общения в Дивееве мира видимого с миром невидимым испытывалась не одним мной. Многие, бывшие в Дивееве, передавали мне что и они ощущали близость к себе о. Серафима. Более “простые сердцем” встречали его преимущественно в том месте Дивеева, которое зовется “канавкой Царицы Небесной”, даже вступали с ним в беседу, как с обыкновенным старцем-паломником, и только знаменательность встречи и часто чудесное исчезновение из поля зрения очевидцев давали разуметь, что встреча эта не была из числа обыкновенных.

______________________

Псалтирь его, которую он всегда в мешочке носил за спиной с другими книгами Св. Писания, топорик, на который он опирался и которым работал… В алтаре, за престолом, у горнего места, лежит камень, скорее обломок того камня, на котором, стоя на коленях с молитвой мытаря на устах, он молился подряд тысячу ночей. Там же лежит обрубок с корнем того дерева, которое по молитве батюшки преклонилось в сторону Дивеевской обители в обличение гонителей его усердия к Дивеевским сестрам и неустанных его забот о них (см. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря).

Любовь, которой окружены эти реликвии, не поддается описанию – во всем святое отношение к святыне: пылинке не дадут сесть заботливые сестры. Сестра, показывавшая мне святыню, видя мое благоговение, со слезами на глазах покрыла меня епитрахилью батюшки и дала поцеловать его крест. Сам отец Серафим рукой своей послушницы благословил меня – такое у меня было а эту минуту чувство.

XVIII

В келие матушки игумений я познакомился со вдовой Николая Александровича Мотовилова, Еленой Ивановной, необыкновенно доброй, приветливой и бодрой старушкой.

Удивительно прекрасна старость в Дивеевской обители!

Матушка игумения, показавшаяся мне женщиной средних лет, родилась, оказалось, в 1819 году. Елена Ивановна немногим ее моложе. Но какая бодрость движений, твердость походки, почти юношеский блеск глаз! Елена Ивановна, современница отца Серафима, видевшая его, слышавшая его речи – она – живая летопись монастыря. Я был по ее приглашению у нее в келие и не мог не изумиться богатству ее памяти и живым рассказам о прошлом и настоящем Дивеева.

– Все у нас, – рассказывала мне Елена Ивановна, – делается в монастыре батюшкой отцом Серафимом. В трудные минуты монастырской жизни все на него одного надеются и на его молитвы к Царице Небесной. – “Уж это, как батюшка укажет”, – говорит в таких случаях игумения… и батюшка, действительно, указывает – смотришь – или чудом все устроится, или доброго человека Господь пришлет на выручку обители из затруднения. Вот теперь большая скорбь у нас: колокольня наша сорока сажен высоты стоит неоконченная. Строил ее наш епархиальный архитектор, да Господь попустил такому греху случиться – этот архитектор колокольню-то выстроил, да нынче весной возьми да убей свою жену. Над ним суд назначили, а к нам прислали нового; а новый нашел, что колокольня, вчерне уже совсем отстроенная, неправильно выстроена – наклон, будто, имеет опасный и прекратил работы. Было бы, кажется, над чем задуматься и чему огорчиться – не богата наша обитель капиталами – живем сами день за днем верой в о. Серафима! Доложили матушке игумение – “видно так батюшке о. Серафиму нужно!” – только и сказала наша матушка. Теперь повесили в середине колокольни отвесь, и мы все ждем, каково будет распоряжение о. Серафима. Нам говорят: “Сломать заставят вашу колокольню”, а мы веруем, что выйдет от батюшки распоряжение для славы Божией и пользы обители*.

______________________

* Вера дивеевских насельниц не была посрамлена – колокольня теперь уже отстроена. Кажется, и “опасный” наклон признан даже полезным в архитектурном отношении в виду расположения Дивеева на полугоре. – Так печется о своих “сиротах” незримый архитектор.

______________________

Вы знаете – в Дивееве, где чему быть – все намечено было батюшкой еще при жизни, хотя телом своим он никогда в Дивееве не бывал. И все с необычайной точностью исполняется по его указанию. В эпоху Дивеевских смут, когда монастырю, казалось, грозило распадение (в точности по батюшкиному предсказанию), когда в дела монастыря вмешивались люди, стремившиеся изменить все батюшкины предначертания, те же люди, против своей воли, исполняли волю и указания батюшки. Шли против него, а делали по его.

Теперь в обители 950 сестер, а средств к существованию немногим разве больше, чем было, когда сестер тридцать едва не умирало с голоду, и тем не менее обитель процветает. Мы уже привыкли к чудесам, но и мы иной раз удивляемся – откуда что берется, откуда берется это изобилие всего и материального, и духовного? У нас все свое: свои живописные, свой кирпичный завод, сами свечи делаем нет, кажется, отрасли монастырского хозяйства, которая бы ни производила своим монастырским трудом на нужды обители.

Хорош ведь наш собор? Он почти весь – труд сестер наших. Дивен наш о. Серафим.

Да, дивен батюшка! Когда я читал его жизнеописание и историю Дивеева, свидетелей начала которой еще много в живых (в обители, кроме Елены Ивановны, я видел двух монахинь – современниц блаженного старца – мать Ермионию и мать Еванфию), я не мог все-таки себе представить всей силы чудес о. Серафима.

– Хочу теперь я показать вам, – сказала Елена Ивановна, всю свою святыню, которая пока еще у меня хранится. Ведь вы знаете, чем был для моего покойного мужа о. Серафим. Батюшка очень его любил. Долго мой муж упрашивал о. Серафима позволить снять с него портрет, и только после неоднократных и долговременных настояний батюшка согласился. Вот этот-то его первый портрет я и хочу показать вам – он необыкновенный: иногда он сурово смотрит, а иногда улыбается, да так приветно… Вот сами увидите!

В моленной Елены Ивановны, над небольшим столиком, на стене я увидал этот портрет.

Смотрите, смотрите: улыбается!

Да еще как улыбается!

Лицо, прямо обращенное ко входящему, улыбалось такою улыбкой, что сердце светлело, глядя на эту улыбку – столько в ней благости, привета, теплоты неземной, доброты чисто ангельской. И улыбка эта – не была застывшей улыбкой портрета: я видел, что лицо все более и более оживлялось, точно расцветало…

Что-то упало к моим ногам, и у ног остановилось. Я вздрогнул от неожиданности… Смотрю, у моих ног лежит апельсин. Не придавая ему значения, я наклонился, чтобы поднять его и положить на стол под изумительным портретом… Елена Ивановна меня порывисто остановила:

– Не кладите апельсин на стол – он ваш: его вам сам батюшка дает!

Я недоумевающе взглянул на Елену Ивановну. Как ни был я подготовлен к чудесам Дивеева, восклицание Елены Ивановны показалось мне странным – этак, подумалось мне, во всем можно усмотреть чудо. Нехорошее чувство зашевелилось во мне…

– Ваш он! Я вам говорю. Вам его батюшка дает. Чему вы удивляетесь – ведь, не воплотиться же для вас отцу Серафиму, чтобы из рук в руки дать вам этот апельсин. Неужели же можно назвать в наших местах, где мы все живем и дышим отцом Серафимом, случайностью это падение апельсина со стола к вашим ногам? Ведь вы и близко-то к столу не подходили… Я вам сейчас скажу, как попал ко мне этот апельсин: 22 июля на Марию Магдалину наша игумения именинница, из ее рук я получила его.

Несу его домой, да думаю: кому мне его дать? И, как все у нас делается по благословенно о. Серафима, я положила апельсин под его портрет, да и говорю: ты уже сам дай его, кому захочешь. Надо же вам было приехать сюда за тысячу почти верст и чтобы в день батюшкиного праздника этот апельсин со столика свалился к вашим ногам… Как же он не ваш? Как же это не сам отец Серафим вам его дарит?!

Я не стал противоречить. Нехорошее чувство сменилось светлой радостью веры, начавшей было колебаться*.

______________________

* Апельсин этот цел у меня и поныне. Конечно, он успел высохнуть за время с июля 1900 года по май 1903 года, когда я пишу эти строки, но вид и цвет апельсина он сохранил неприкосновенными – порча его не коснулаысь, даже пятнышка нет на этом Серафимовом даре.

______________________

На этом, однако, не кончилась моя незабвенная встреча с дорогой Еленой Ивановной. Продолжая наш разговор с ней, я рассказал ей о знаменательном сновидении моего знакомого, поведал о своем сне перед своим отъездом в Саров, о том, какая была виденная мной во сне икона.

– Вы не помните, в ночь на какое число вы видели ваш сон?

– В ночь с 18 на 19 июля.

– Знаете ли вы, что это за день 19 июля?

– Нет, не знаю.

– Это день рождения о. Серафима!..* Вы посмотрите только, под каким руководительством вы находитесь и как необыкновенно и знаменательно все с вами совершающееся. Для чего-нибудь важного привел вас к нам батюшка!.. Меня это до того поражает, что я хочу подарить вам великую святыню, доставшуюся мне от покойного моего мужа: возьмите себе эти три камешка – это осколки того камня, на котором о. Серафим молился тысячу ночей. Большой осколок этого камня хранится в алтаре, а эти – от того же осколка. Пусть они останутся в семье вашей как благословение отца Серафима.

______________________

* Теперь и того больше – день прославления его св. мощей.

______________________

– Спаси тебя, Господи, родная! За 800 с лишком верст не всякий может из наших мест собраться на поклонение твоей святыне, благословенный Батюшка!*

______________________

* “Тайну Цареву добро храните, дела же Божий открывати и проповедати славно” – не могу умолчать о двух чудесах, бывших на моей родине, в с. Золотореве Орловской губернии, от воды источника отца Серафима. Дочка нашего приходского священника, о. Никольского, девочка трех лет, после кори лишилась зрения на один глаз. Врачи осудили ее быть кривой после безуспешного лечения, продолжавшегося более года. После трех дней примачивания больного глаза водой батюшки, девочка, прежде целыми днями сидевшая в темном углу и не выносившая света, выздоровела совершенно и теперь вот уже третий год видит одинаково обоими глазами.
Сын станционного сторожа станции Золоторево, Савелия Суденникова, мальчик 5 лет, катался на салазках с горы, ударился пяткой со всего размаха о стенку. Ногу свело. Мучительные боли не поддавались лечению, продолжавшемуся более года. Была решена операция. Вода о. Серафима, которой растирали больную ногу, исцелила ребенка. На третий день применения чудесного лечения, мальчик, не ходивший более года, стал ходить, опирался на палочку. Боли же прекратились после первого растирания.

______________________

XX

От Елены Ивановны по святыням монастыря моей путеводительницей вызвалась быть одна наша орловская старушка помещица, временами живущая в Дивееве хороший и исполненный любви и веры человек. Мыс ней знали друг друга понаслышке.

– Не ожидала я встретить здесь представителя вашего рода!

– Почему так?

– Да родня-то вся ваша всегда были народ передовой: такое “отжившее” учреждение, как монастыри, как будто, непоказанное для вас место!..

– Чего не бывает на свете! Знаете – “Бог идеже хощет, побеждается естества чин”. Надо думать, что побежден “моего естества чин!”

– Слава Богу! Я грешница, когда мне о вас сказала матушка игумения, не без некоторого сомнения отнеслась к вашему паломничеству.

– Какое же сомнение?

– Да, всякие бывают сомнения, – уклончиво ответила мне моя собеседница, – хорошо, что теперь могу сказать: слава Богу!

Я не стал допытываться. Человеку свойственно ревниво оберегать свою святыню, свой “бисер” от тех “свиней”, которых так много теперь развелось на белом свете. Горькая, но, к сожалению, своевременная подозрительность!

С этой моей путеводительницей я посетил и обеих современниц отца Серафима – мать Еванфию и мать Ермионию. Они все в прошлом, эти две Божий старушки, но прошлое это до того живо в их воспоминании, в их одушевленных рассказах, что невозможное становится возможным – само время кажется остановившимся, прошлое настоящим, и хочется от всей души воскликнуть: “Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?..” Прошлое старушек – это настоящее и будущее Дивеева – исполнившиеся и исполняющиеся предсказания отца Серафима о будущем этого последнего жребия Царицы Небесной.

– Еще многого, необыкновенного и важного для верующей души, вы не успеете увидеть в Дивееве: надо здесь пожить, и не день, и не два, чтобы проникнуть во всю дивеевскую глубину, обнять дивеевския чудеса и все-таки, кажется, сколько ни живи – всего не обнимешь! – сказала мне моя спутница. – А вот по канавке пройти вам необходимо. Возьмите четки вот у этой послушницы и пойдемте вместе.

Я исполнил эту великую обязанность, заповеданную дивеевскими преданиями.

Канавка эта выкопана по указанию отца Серафима дивеевскими сестрами еще при жизни батюшки. Ей отец Серафим придавал необыкновенное значение. Сам никогда в Дивееве не бывши и заглазно планируя будущую обитель, он отметил то место, где явившаяся ему в видении Матерь Божия обошла ту часть монастыря, до которой во времена грядущие не посмеет коснуться рука антихриста. Канавка – то самое место, где прошли “стопочки Царицы Небесной”. Идет она неправильной фигурой, приблизительно четырехугольником, и верующие должны ее обойти с молитвой Иисусовой и Богородицы, прочитав их полтораста раз. С последним ударом заступа, закончившим рытье канавки, отлетела в Сарове душа отца Серафима из того, что он называл своей “грешной плотью”.

Помнится, А.С. Суворин когда-то описывал свое видение усопшего Ф.М. Достоевского. Мне врезался в память загробный ответ Феодора Михайловича, который он дал на суворинские сомнения о том, что нас ожидает “там”, – “Умри прежде, тогда перестанешь сомневаться!” – Вера для жизни – все, а веровать можно или со слов Божественного Откровения: “если не будете, как дети, не внидете в Царство Небесное!” – или с примера святых Божиих подвижников, подкрепленного их чудесами и их боговдохновенными речами. Кто внимал житиям святых, тот знает изумительное согласие их “свидетельских показаний” о недоступном пока для нас мире сверхчувственных явлений*.

______________________

* Спиритизм сделал кое-какие из них доступными; но я имею здесь в виду не бесовский обман, а явления благодати и силы Божией.

______________________

Современное неверие стремится умалить значение слов святых, их власти над покорившейся им природой земли и человека; оно утверждает, что наслоение всевозможных суеверий исказило будто бы слова и действия Божиих угодников. Неужели же при живых еще свидетелях подвига отца Серафима возможны такие наслоения? Эти многочисленные свидетели так чтут его святую память, что ни себе, ни другим не позволят ни прибавить, ни убавить чего-либо из святых своих о нем воспоминаний. Надо видеть их, надо слышать их речи, как видел и слышал я, чтобы понять, какое богохульство заключено в малейшем к ним недоверии.

К чудесам Дивеева надо отнести и жизнь его “блаженных”, несущих на себе тяжкий и для многих неизъяснимый подвиг юродства Христа ради. Несколько лет тому назад скончалась изумительная по своей прозорливости и другим духовным дарам блаженная Пелагия Ивановна, несшая свой нечеловеческий подвиг по благословению отца Серафима. На небесах, в книгах ангельских записано, сколько человеческих душ спасено этим “вторым Серафимом”.

Ее преемственно сменила и теперь еще живущая в Дивееве, так называемая, Паша Саровская. Ее я видел мельком, не без тайного жуткого страха, на крыльце ее келий.

Когда я заходил к ней, она легла отдохнуть и никого к себе не допускала. Я мог только войти в ее комнату, всю увешанную иконами, и помолиться. Блаженная лежала за ширмочкой. Я слышал, как она точно в забытьи шептала:

– Божечке – свечечка! Божечке – свечечка! Божечке – свечечка!

К кому относились эти слова, и в чем заключался их таинственный смысл, для меня осталось непонятным…

Конечно, вторую ночь, проведенную мной в Дивееве, я заснуть не мог. Какой-то безотчетный страх напал на меня. Что-то грозное и страшное чудилось мне в каждом едва уловимом шорохе, в таинственном дыхании лунной ночи, в бледном полумраке моей комнаты. По коридору гостиницы бесшумно летала испуганная большая летучая мышь, точно выходец из неведомого, зловещего мира; изредка толкаясь о потолок и шлепаясь при своем падении на пол, она тем еще более раздражала мои натянутые нервы. Едва приподнялась для меня завеса чудесного, а человеческий организм уже не был в силах выдержать наплыва неизведанных, полных тайны впечатлений. Вот почему нам здесь открыто, как сквозь тусклое стекло, “в зерцале или гадании”. Не то будет там – “лицом к лицу” Велика и дивна премудрость Божия!

XXI

Бессонная ночь не утомила меня. Предутренний кратковременный сон настолько меня укрепил, что, вставши часов в шесть утра, я чувствовал себя совсем свежим. Иеромонах, служивший со мной вместе молебен у св. источника, опять встретился со мною в Дивееве. Тоже, как и я, он пришел, оказалось, пешком из Сарова. Надо было торопиться мне обратно в Сэров к исповеди. Из Вертьянова привели мне пару лошадей. Я пригласил о. иеромонаха ехать с собой…

Прощай, Дивеев! Прощай, твой привет, твоя ласка! Прощай, твоя несравненная святыня! Увижу ли я когда тебя на этом свете? Или же доведется мне увидать тебя, во всей твоей славе вознесенным на небо от посягательства нечистой руки антихриста? Увидеть уже духом, конечно! – Бог весть, но уже не забыть мне тебя до конца дней моих!..

День в Сарове, суббота, весь прошел в приготовлении к принятию страшных и Божественных Св. Тайн. Исповедовался я у духовника пустынной братии, о. Валентина. Самочувствие мое стало несравненно лучше: кашель почти прекратился, а другая моя болезнь тоже не дала себя почувствовать: в первый раз с окончания гимназии я почувствовал себя почти здоровым.

Вечером я отстоял Саровскую продолжительную вечерню, но уже утрени выстоять был не в состоянии. Вышел я из собора около полуночи. На небе ни облачка. Во всем своем серебряном блеске сияет полная луна. Белые колонны собора светятся, отражая свет лунного сияния…

– Святии Архангели и Ангели, молите Бога о нас! Святии пророцы и апостоли, молите Бога о нас! Святии великомученицы и мученицы, молите Бога о нас! – благоговейным полушепотом произносят чьи-то молитвенные уста… Небольшая фигурка с непокрытой головой, с котомкой за плечами, в лапотках, с палочкой в руках, стоит вся залитая лунным светом и кладет глубокие, до земли, поклоны, обращаясь с крестным знамением на все Саровские храмы. Помолилась эта фигурка и тихими шагами, опираясь на свою палочку, пошла и потонула в ночной тени, брошенной монастырскими зданиями.

Необъяснимый прилив любви и нежности, не то сожаления, не то родного участия, потянули меня следом за странником. Почти около могилки о. Серафима я его догнал и, не говоря ни слова, сунул ему какие-то первые, попавшиеся под руку, монеты.

– Спаси тебя Христос, раб Божий Сергий!

– Откуда ты имя мое знаешь?

– Господь посылает узнавать своих! Помяните раба Божия Андрея! Храни вас Господь!

Фигурка тихо отошла и скрылась в глубине ночи. Я успел только разглядеть чудесный, глубокий взгляд, да высокий, открытый лоб, с откинутыми назад длинными, вьющимися волосами молодого, красивого лица. Кто ты, раб Божий Андрей? Отчего мне так сразу тепло и радостно стало на сердце, точно встретился я не с тобой, безвестным, а с близким, дорогим, любимым существом?

Не общая ли небесная родина, далекая, едва достижимая, едва постижимая, не она ли потянула друг к другу с неудержимою силой наши изболевшия души? Не воспоминание ли о ней, небесной, озарило тихою радостью мое больное, исстрадавшееся от бесчинной сутолоки сердце?! Бог знает!

XXII

За литургией на следующий день напало на меня то состояние духа, которое отцами церкви называется “нечувствием”.

Полная невозможность сосредоточиться в молитвенном настроении, скука, физическая усталость, тоска в ногах, тоска в сердце, какое-то непонятное душевное томление – хоть беги вон из церкви. Даже мысли какия-то богохульные стали неотвязно лезть в голову.

Не в первый раз доводилось мне испытывать такое настроение – и всякий раз с особенной силой оно охватывало меня в день причащения за литургией. Чувство Иуды, какое-то духовное предательство. Не даром же, когда Господь с такой силой говорил иудеям о Себе как о хлебе сшедшем с небес, который должно есть, чтобы жить во веки, “многие из учеников Его, слыша то, говорили: “Какие странные слова! Кто может это слышать?” и с этого времени отошли от Него и уже не ходили с Ним”. Надо самому пройти через это чувство перед великим и страшным таинством св. причащения, чтобы его понять и оценить по достоинству. Само оно не поддается описанию, которое могло бы выставить его в надлежащем свете. Но горе человеку, который поддастся и предаст себя этому чувству. Так было с – Иудой и с графом Л. Толстым, если верить его “исповеди”.

“И по хлебе тогда вниде в онь сатана”, – говорит святой благовестник Иоанн о предателе своего Господа…

Вдруг точно освежающая струя чистого воздуха влилась в мертвящую скуку моей тоскующей души… Слеза молитвы тихо скатилась… загорелось сердце и исполнилось блаженной радости перед грядущим великим таинством… Рядом со мной на коленях, охватив руками склонившуюся до земли голову, весь отдавшись пламенной молитве, стоял раб Божий Андрей, мой вчерашний странник.

Я не заметил его прихода, не видал, как он встал рядом со мной, но я всем сердцем своим почувствовал чью-то, должно быть, его, близость, и молитва его невидимо перелилась из его переполненного в совсем было закрывшееся для молитвы мое сердце… Перед св. чашей я стоял уже не как Иуда-предатель, а как разбойник, Его исповедующий. – Твоя молитва, раб Божий, спасла меня от страшного осуждения!..

После причастия я не нашел в соборе моего молитвеника. Не сказав мне ни слова, даже не взглянув на меня за все время, пока шла литургия, он ушел так же незаметно, как и появился.

Мой о. иеромонах, спутник из Дивеева, служивший в сослужении с о. игуменом и очередным иеромонахом обедню, за которой я сподобился причаститься, зашел за мной в монастырскую гостиницу, и мы вместе отправились до трапезы на могилу батюшки отслужить последнюю панихиду, в келию его – пропеть последний молебен. Послушник из гостиницы, Миша, да я составляли клир. Ах, какое это дивное чувство молиться не по заказу и не за заказной требой! Петь самому и в то же время самому молиться!..

Из батюшкиной келий знакомым уже путем мы пошли с о. иеромонахом к св. источнику. В этот день и он, и я – должны были уехать из Сарова. Кашля моего как не бывало, другая моя болезнь настолько ослабела, что я чувствовал себя почти здоровым. Только в левом ухе от моего жестокого носоглоточного катарра оставалась глухота, еще не затронутая благодатным действием чудесного лечения.

В купальне источника я встретил опять раба Божия Андрея. Он только что, видимо, выкупался. Вода со смоченных волос течет струйками по радостному лицу… сам весь такой маленький, тщедушный, а глаза, огромные, из-под высокого белого, как слоновая кость, лба так и улыбаются приветливой улыбкой. – Опять Бог привел свидеться! На этот раз это была наша последняя встреча. Последнее мое купанье в источнике о. Серафима довершило мое исцеление: томившая меня глухота и шум в левом ухе исчезли моментально, как только я успел плеснуть на него водой из-под крана благодатного источника.

В вечер того же дня я уехал из Сарова. Прощаясь с Саровским о. гостинником (так зовутся заведующие монастырскими гостиницами), я поведал ему свою радость.

– Воздайте, – сказал он, – благодарение Господу! Наш о. Серафим непрестанно подает за свои молитвы исцеление верующим. Так и я вот, грешный, за его святые молитвы исцелен был от жестокой лихорадки водой его источника. Да не я один: любого из нашей братии спросите – ни одного не найдете, кто бы не пользовался в своих недугах благословенной водой святого источника. Калек, расслабленных, параличных к нам возят’ отовсюду. Какие с ними-то чудеса бывают!.. Наш батюшка всех приемлет и за всех молитвенно предстоит перед Господом!

Видимо, исцеления здесь не в диковину. Какой бы гвалт подняли католические монахи, доведись чуду моего исцеления совершиться в местах их паломничества! Сколько бы протоколов было написано, сколько бы рекламных статей было напечатано! Может ли с чем быть сравнима эта благоговейная простота:

– Воздайте благодарение Господу!

И только. Прославление святого места со смиренной верой предоставлено Самому Господу. Это, действительно, вера, это истинно та любовь, которая “не ищет своего”.

XXIII

Обновленный и телом, и духом вернулся я домой. Узнал о пожаре, о котором я уже писал в начале своих воспоминаний, узнал и еще нечто более удивительное. Служанка наша, девушка еще очень молодая и редко-чистой души, две ночи подряд видела один и тот же сон: приходил к ней какой-то неизвестный ей сгорбленный старичок, одетый во что-то похожее на свитку и подпоясанный чем-то в роде полотенца. Старичок этот все просил ее доложить о своем приходе, а я ему, будто, все отказывал в приеме. В последнюю ночь перед моим отъездом в Сэров, с 18, стало быть, на 19 июля, когда и мне снились две иконы Божией Матери, старичок опять явился во сне нашей Анюте и опять просил меня вызвать к нему. На этот раз я, будто, ответил: “Хорошо, сейчас к нему выйду – пусть подождет!” – а старичок, которому мой ответ был передан, смиренно сказал: “ну что-ж, я подожду! Я ведь у вас здесь часто бываю!”

19 июля вечером я уехал в Саров, и сновидение более не повторялось.

Я показал служанке портрет отца Серафима, данный мне в благословение отцом игуменом, и в отце Серафиме она тотчас признала виденного ей во сне старичка.

Был ли то, действительно, отец Серафим – один отец Серафим знает!

Что касается меня, то я знаю только, что все описанное мной здесь одна сущая правда. Ум мой говорит мне: умолчи о случившемся, сохрани его в сердце своем и для близких, которые поймут тебя и не осудят, потому что и тебя знают и знают все с тобой бывшее; а сердце, пламенеющее любовью к угоднику Божиему, властно требует громкой благодарности, запрещает лукаво мудрствовать и… странно: когда хозяйственный недосуг и горькие заботы, которыми так отравлена жизнь работника на черноземной ниве, вынуждали меня отвлекаться от велений сердца, я вновь начинал, хотя и смутно, чувствовать как бы возвращение своих исцеленных недугов. Брался за перо, и опять ни тени прежнего нездоровья… Дивен Бог во святых Своих, Бог Израилев!

XXIV

На этом месте 27 августа 1900 года была закончена моя рукопись и была готова, чтобы сдать ее в безбоязненные руки тех искренних и честных людей, которые наперекор ядовитому дыханию злобного духа века сего, не убоялись бы напечатать ради Божией и св. угодника славы мое немудрое повествование. Но прошел год, а рукопись все лежала и лежала…

Что помешало мне?

Прежде всего – неуверенность в действительности и длительности моего исцеления: а ну как и в самом деле экзальтация, самовнушение?! “Да не будет ми лгати на святого!”

Неуверенность эта поддерживалась еще и тем, что, чем дальше отходило в область воспоминаний мое путешествие, тем здоровье мое становилось все хуже и хуже, хотя ухудшение это, как небо с землей, не могло сравниться с тем, что я испытывал до своей поездки. Я все чего-то ждал, или, вернее, меня что-то удерживало, а тем временем первый пыл благодарности стал понемногу затихать.

Соображения чисто человеческого эгоизма, самолюбивого страха – что скажут? Да нуждается ли святой в моих неумелых прославлениях? Да принесет ли мое повествование кому-либо пользу взамен насмешки и глумления мира, которыми я несомненно буду удостоен? – Все это исподволь заставило меня забыть то, что я считал своим долгом, пока не грянул гром, и я не… перекрестился.

Ровно год истек с того дня, как я окончил писать свои воспоминания о Сарове или Дивееве: я простудился на полусмерть, и мой недуг с такой силой вдруг возобновился, что моя душа три недели подряд буквально расставалась с телом. Опять спасла меня вода из св. источника отца Серафима, оставшаяся у меня в небольшом количества от раздачи верующим, и только она одна, потому что в это время я других лекарств не употреблял.

В возобновлении своей болезни, и притом с такой ужасающей силой, я усмотрел наказание Божие и, уже не давая места никаким сомнениям, решил отдать свою рукопись в печать.

Верующим – на радование, сомневающимся – на укрепление, миру – на поругание.

27 сентября 1901 г.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Почти четыре года прошло со времени напечатания этого очерка в “Московских ведомостях”. Послужил ли он и в какой степени великому делу прославления св. мощей преподобного Серафима, мне неведомо, но тяжкое нападение “исконного человекоубийцы” пришлось-таки мне испытать на себе за Серафима или, по крайней мере, за мою любовь к этому великому Божиему угоднику. Было ли это Божиим испытанием моей немощной веры, или ненавистью “врага”, не дано мне того знать; но вот что произошло со мной почти вслед за окончанием печатания этого очерка.

Я заболел вновь и все той же тяжкой болезнью, от которой я был исцелен в Сарове. В ночь со 2 на 3 января 1902 года, как последствие этой болезни, со мной случился глубокий обморок. Почти всю ночь со мной провозились мои домашние и только под утро заснули утомленные, видя, что и я забылся в полуобморочном сне от тяжкого истощения.

Но Серафимова любовь бодрствовала. Утром мне стало немного легче, и я кое-как мог выйти к утреннему чаю в столовую. Горничная наша, Татьяна, подавая мне чай и соболезнуя о моем здоровье, вдруг обратилась ко мне:

– Сон, барин, я про вас нынче ночью видела удивительный. И сама не знаю – ни то во сне я это видела, ни то въяве. Дело так было: провозились мы с вами, почесть, всю ночь и, как вас уложили, я пошла на кухню да у стола, как была, не раздеваясь, и прикорнула головой на стол, ну, не больше как на полчаса. Вижу это, во сне, стало быть: вы, больной, сидите в столовой, в халате на кресле, а какой-то старенький, сгорбленный старичок стоит в пол оборота к Спасовой иконе. Смотрю – на балкон дверь открыта и морозом так и прохватывает с надворья. – “Батюшка! говорю я. – Кто вы такой?” – “Я, – говорит, – отец Серафим Саровский”. – “Что вы тут делаете? Зачем дверь-то открыта? Ведь так мы барина простудим!” – А он мне на это: “Я молюсь о здравии твоего барина; а что дверь-то открыта, так ему воздух нужен!” – и с этими словами отец Серафим махнул своей ручкой по направлению к двери и стал невидим, а я проснулась.

Я послал за священником, и в этот же день у нас служили панихиду по отцу Серафиму, а к вечеру меня свезли в Орел поближе к медицинской помощи, где мне было объявлено, что, если в течении 7 – 8 дней мне не будет сделана операция, то смерть моя неизбежна. Орловской хирургии меня боялись доверить, а в столицу ехать было не с чем. Оставалось умирать, и я стал готовиться к смерти. Меня особоровали, но уговорить на операцию не могли.

Спокойно смотрел я тогда в глаза надвигающейся смерти. Может быть, оттого я и был спокоен, что это не была настоящая смерть, как показало будущее; но самочувствие было безнадежно: я, что называется, таял не по дням, а по часам. А доктор, меня лечивший, все торопил с операцией.

Серафим дал денег.

На другой день после моего приезда мне эти деньги были почти насильно навязаны двумя добрыми человеческими душами, которым я и без того был сверх головы должен, и меня увезли в Петербург к профессору Е. В. Павлову. Операция была сделана профессором – минуты считали – так тяжело было мое положение.

Вот что означали слова Серафимовы: ему воздух нужен. Его жест ручкой и путь указал мне к этому воздуху. Петербург лежит как раз в направлении того балкона домика моей бывшей усадьбы, который был виден во сне Татьяной.

Я выздоровел для докторов, по крайней мере, нечаянно. Месяцев шесть спустя я уже совершенно здоровый заезжал в Петербург благодарить их за уход и труды. Они глазам не верили, чтобы можно было так поправиться:

– Вам операцию делали для очищения совести – вы должны были умереть. Теперешнее ваше здоровье – чудо, и только это чудо и могло вас спасти.

Это было чудом преподобного Серафима!

Петербург, 10 июня 1905 г.

СЛУЖКА БОЖИЕИ МАТЕРИ И СЕРАФИМОВ

(Симбирский совестный судья Николай Александрович Мотовилов)

“Последние слова последней беседы батюшки отца Серафима со мной были следующие: “… Так-то, ваше боголюбие, укоряемы – благословляйте, гоними – терпите, хулима – утешайтесь, злословими – радуйтесь! Вот наш путь с тобой, и претерпевший до конца той спасется! Грядите с миром в Воронеж!”
Сказаны они мне были 5 сентября 1832 г. при отправлении моем в первый раз в жизни в Воронеж.”
(Из записок Н.А. Мотовилова)

Серафим! О святое и дивное имя! Как велик ты, великий преподобный, у Господа! о имени твоем скрежещут зубами беси и… трепещут!..

И велик же был их скрежет зубовный! С того священного дня, как боголюбивый государь, Божий помазанник, исполненный и водимый Святым Духом, воплотив в своем лице всю народную веру, одномысленно с Православной Церковью преклонил свои колена со всем своим многомиллионным народом у раки новоявленного угодника Божия, Серафима Саровского, – с того самого дня весь полк сатанинский, во главе со своим миродержителем и князем злобы поднебесной, восстал против того, кто еще в немощном человеческом теле одолел исконного врага человеческого рода.

Не стану поминать всей бешеной ярости, которая безсильно и бесплодно обрушилась на святые дни, на незабвенные июльские Серафимовы дни, единодушно пережитые всем православным миром во главе с его богоданным главой: ярость эта памятна всем, кто вблизи или вдалеке принимал участие в покаянной народной молитве у гроба и у раки преподобного Серафима, кто “среди лета пел” с народом “Пасху”.

Господь посрамил сатанины замыслы: в дым разлетелось все их злоухищрение. Будущее покажет во всю ширь и мощь, все значение для жизни русского духа недавно пережитых, перечувствованных и передуманных Саровских торжеств. Но и настоящее уже таково, что ясно стало видно исконным врагам России, как далеко ей при условии подъема веры до той преждевременной смерти, которую они уже, казалось, с победным кличем торжествовали.

Но злобная клевета, разбившись о необоримую стену святости подвижника Христова, переменила направление и ударила хотя и с ослабленной силой во все то, что прямо или косвенно служило к прославлению святого угодника.

Один из таких ударов пришелся по человеку, отдавшему все свои духовные силы на служение памяти батюшки Серафима и основанной им Серафимо-Дивеевской женской обители, последнего на земле жребия Царицы Небесной. Это был симбирский и нижегородский помещик и симбирскй совестный судья, потомственный дворянин Николай Александрович Мотовилов.

Вражья злоба, не одолев Серафима, навалилась всей тяжестью на Мотовилова и постаралась очернить и оклеветать его память в глазах всех тех, кто по Серафиме был заинтересован этой из ряду вон выходящей личностью. Она ославила его “сумасшедшим”.

С помощью Божией и Батюшки Серафима я попытаюсь осветить мрак лжи, окутавший память этого мирского сподвижника и послушника преподобного отца нашего Серафима Саровского*.

______________________

* Очерк этот составлен мной на основании рукописных воспоминаний Н.А. Мотовилова, дополненных беседами со вдовой его, Еленой Ивановной и сестрами св. Дивеевской обители.

______________________

I

В семье Мотовиловых между теми, по крайней мере, ее членами, кто еще до сих пор дорожит семейными воспоминаниями, в глубине колыбели ее зарождения возникло и до сих пор держится предание, что родоначальником их был выходец из Литвы, князь Монтвид-Монтвил. Простой народ переделал эту фамилию на свой лад и прозвал чужеземца “Мотовило”, и под таким прозвищем он стал своим, уже русским человеком. От этого корня пошел русский род Мотовиловых.

Один из предков Николая Александровича Мотовилова, еще будучи литовским князем, участвовал со своими людьми с Димитрием Донским в Куликовской битве. В одной из ветвей Мотовиловского генеалогического древа, если не ошибаюсь, – в роде сенатора кассационного департамента Георгия Николаевича Мотовилова – должен до сего времени храниться как родовая святыня образ (тельный) святителя Николая Чудотворца, надрубленный тяжелым басурманским мечом. Если он сохранился, то это теперь один из немногочисленных вещественных свидетелей первых лучей зари Московского царства*.

______________________

* Этот образ принадлежал отцу Н.А. Мотовилова, Александру Ивановичу как старшему в роде, но в малолетнее после отца сиротство Николая Александровича он достался Г.Н. Мотовилову. Николай Александрович всю жизнь скорбел об этом образе, но не мог добиться его возвращения.

______________________

У этого образа есть свое предание.

Отец Николая Александровича, Александр Иванович, в молодости своей полюбил девицу из старинного дворянского рода Дурасовых: но воспитанная в Петербурге, успевшая свыкнуться со столичной жизнью, Марья Александровна Ду-расова, к которой присватался Александр Иванович, не пожелала уйти с мужем в деревенское затишье и отказала ему в своей руке.

Борьба с чувством отвергнутой любви привела к тому результату, которым в доброе, святое, старое время люди сердца и долга увенчивали всякую борьбу, ставшую непосильной: они обрекали себя Богу и в одной только Божией помощи шли искать себе спасения от нестерпимых борений своего духа. Тихие обители, посвященные Богу, за своей высокой монастырской оградой, среди лесов, вдали от суеты мятежного мира, давали желанный приют изболевшиим душам и в Христе отраду и успокоение.

Так было в те времена, такие к нам по времени близкие и такие по духу – увы! – далекие…

Саровская пустынь приняла неутешного Александра Ивановича в число своих послушников и, казалось, на всю жизнь скрыла его от всякой мирской заботы и горестей. Но Богу угодно было изменить твердое рвение неутешного юноши.

Проходя послушание на просфорне, Александр Иванович стал уже готовиться к принятию пострига, но как-то раз, утомившись от непривычной работы, задремал и увидел дивный сон, определивший вопреки его намерениям всю его дальнейшую жизнь и имевший пророческое значение для Николая Александровича.

Едва успел задремать Саровский послушник, как вдруг увидал, что в просфорню входит святитель Николай и говорит:

“Не монастырь путь твой, Александр, а семейная жизнь. В супружестве с Марией, которая тебя отвергла, ты найдешь свое счастье, и от тебя произойдет сын, его ты назовешь Николаем – он будет нужен Богу. Я святитель Николай и назначен быть покровителем мотовиловского рода. Им я был уже в то время, когда один из родоначальников твоих, князь Монтвид-Монтвил служил в войске Димитрия Донского. В день Куликовской битвы татарский богатырь, поразивший воинов-иноков Пересвета и Ослябю, ринулся, было, с мечом на самого великого князя, но Монтвид грудью своей отразил направленный смертельный удар, и меч воткнулся в образ мой, висевший на груди твоего предка; он пронзил бы и самого твоего родича, но я ослабил силу удара и рукой Монтвида поразил татарина насмерть”.

Сон этот, как и следовало ожидать, изменил направление мыслей Александра Ивановича, и он вышел из Сарова. Вторичное предложение, сделанное им Дурасовой, не было отвергнуто; и от этого предсказанного брака родился 3 мая 1809 года первенец, которому и было дано имя Николай. Это и был наш Николай Александрович Мотовилов.

II

Мотовилов рано лишился своего отца. По восьмому году от рождения он остался сиротой с матерью, еще совсем молодой вдовой, и сестрой, года на два или на три его моложе. Большое состояние, оставленное Александром Ивановичем, заключилось преимущественно в населенных землях трех губерний – Симбирской, Нижегородской и Ярославской – и требовало неустанного попечения. Заботы о воспитании детей малолеток, общий уклад нравственной и религиозной жизни старинного помещичьего быта, в котором еще высоко стояли идеалы супруги и матери и, главным, конечно, образом, Божие изволение – все это заставило мать Мотовилова предаться с покорностью своей доле и не искать себе того, что ныне принято называть личным счастьем.

Это личное счастье прежние матери искали и всегда находили прежде всего в Боге, в Его святой Церкви и в домоводстве, заключавшем в себе воспитание детей и заботу о сохранении для них состояния.

Помещичий быт старой Руси, тщетно ожидающий своего беспристрастного историка, знает много типов таких матерей и хозяек, которые в тиши своих деревень строили имущественное благополучие своих детей, а с ними и родины.

Первой утешительницей матери Николая Александровича в постигшей ее скорби была Церковь и ее верные служители, рабы Божий всякого звания, начиная с архиереев и кончая той Христа ради бродячей Русью, которая, отбросив всякое попечение о заботах завтрашнего дня, в молитвенном подвиге и лето, и зиму, и в весеннее распутье, и в осеннее ненастье обходит в поисках за святыми местами своим неустанным дозором бесчисленные грады и веси, дремучие леса, торные большие дороги и прихотливо бегущие пешеходные тропинки с трудом проходимых дебрей просторной России. От неприступных ледяных Соловков до вечнозеленого Афона и святынь Иерусалима, от Почаева и Киева до границ Восточной Сибири, до стен таинственного Китая доплескивается чистая волна исконного Православия, создавшего и прославившего могучую Россию. Обходит этот неустающий дозор святыни Православия и по всем углам и закоулкам несет благодать святыни, раздавая ее верующей рукой всякому верующему русскому сердцу. Наивная вера, наивные речи дети-повествователи, дети-слушатели! Но кто слышал пламенные речи одних, кто умел подметить слезы умиления других, тот лицом к лицу видел, тот уста в уста целовал ее, нежно любимую, детски-святую, благодатную Русь… От светлых царских покоев, от знатного терема ближнего князя-боярина, до промозглой от сырости и непокрытой нищеты хаты бедняка-простолюдина, – в те простые и верные времена вся несметная Христова богомольческая рать находила всюду себе приют и привет, теплый угол, яркий очаг сердечной любви и гостеприимного радушия-

Старая Русь умела понимать и ценить этот духовный подвиг своего народа. Забирались и тогда в это стадо овец Христовых волки из стаи сатанинской, но из-за случайных волков не порочили тогда чистого овечьего стада и золотым его руном одевалась непостыдно и безбоязненно и отогревала свое русское сердце святая, чистая вера Русского человека.

III

В начале XIX века мало еще была поколеблена вера русского захолустья: жизнь тогда не ведала той быстроты разноса духовной заразы, которой ознаменовалось так называемое наше время, время пара, электричества, железных дорог, телеграфа, телефонов, – всего, словом, того, что издергало и измочалило нервы современного человечества. Сто верст представляли собой пространство в полсуток езды, и с 500 – 600 верст от больших центров, от столиц, начиналась уже русская захолустная жизнь, почти не затронутая веяниями времени в своих вековечных устоях. Захолустье, так неумно и зло высмеянное неглубоким острословием эпохи реформ и европейского обезьянничества шестидесятых и последующих годов, было той истинной нивой, которая растила зерно русской исконной жизни и давала обильные жатвы, кормившая могучий государственный организм России. Дальность расстояния, с трудом преодолеваемая перекладными, почтовыми, “долгими”, заставляла обывателя сидеть дома, в доме уметь находить и сосредоточивать все свои материальные и духовные интересы.

Жизнь протекала в семье и вся в ней сосредоточивалась. Ехать было некуда, да и незачем; знали свой околоток и знали его хорошо, основательно, точно; вдаль не стремились, а где родились, там и умирали. Дальние поездки предпринимались только по особой нужде и притом с великой тугой сердечной.

Но для жизни духа и в те малоподвижные времена расстояниями пренебрегали, и поездки на месяц и более, верст за 400, за 600, не были в диковину для дедов наших и бабок. Нельзя было назвать это передвижение поездками – это были целые паломничества, обыкновенно организованные со всеми чадами и избранными домочадцами, и целью их бывали более или менее отдаленные монастыри с почивающими в них св. мощами Божиих угодников или живущими в них прославленными народной верой и просветленными богоугодной жизнью и Божественной благодатью старцами-подвижниками.

“Не в препретельных земныя премудрости словесах, но в явлениях силы и духа” искали ответа старики наши на все запросы души человеческой, и, верен Господь, – его получали.

Великое горе молодой вдовы потянуло ее за советом и благодатною помощью к великому Божиему угоднику, отцу Серафиму, в то время иеромонаху Саровской пустыни, окончившему подвиг затвора и начавшему принимать посетителей, которых стало собираться великое множество со всех концов центральной России в уединенную Саровскую пустынь. Слава отца Серафима как человека высокой духовной жизни уже и тогда гремела по всему верующему Тамбовскому и Средне-Поволжскому краю. Старики рассказывали, что бывали в Сарове дни, когда число приходивших и приезжавших к отцу Серафиму достигало десяти тысяч.

IV

В первую свою поездку в Сэров к отцу Серафиму вдова Мотовилова захватила с собой и своего Николеньку. Это было в 1816 году. Николеньке шел тогда восьмой годок. Мать с сыном ехали на Арзамас из своего имения, сельца Бритвина, Нижегородской губернии, Лукояновского уезда. В рукописях Мотовилова есть указания, что в Арзамасе одна всеми чтимая “блаженная” встретилась с Мотовиловой и предсказала ее мальчику его незаурядную судьбу силы непонятной и отвергнутой миром, но угодной Богу.

Батюшка Серафим только что отворил тогда двери своей затворнической келий, и одной из первых принятых им посетительниц была вдова Мотовилова с сыном.

В рукописях Николая Александровича мне удалось найти изображение от руки плана келий отца Серафима в том виде, в котором она врезалась в его детскую память.

Обстановка келий поразила мальчика настолько, что уже спустя много лет он помнил ее во всех подробностях. Особенно его детское воображение было поражено обилием горящих свечей в семи больших подсвечниках перед иконой Божией Матери. Но слова и смысл речей беседы отца Серафима с матерью от него утаился. В воспоминаниях его сохранился один только эпизод пребывания в батюшкиной келие. Скучно стало мальчику, привыкшему резвиться на деревенской свободе, и, пока мать внимала беседе богомудрого старца, он стал бегать по келие, насколько позволяла ее обстановка. Мать с упреком его остановила. Но батюшка на ее упрек ребенку возразил:

– С малюткой Ангел Божий играет, матушка! Как можно ребенка останавливать в его беспечных играх!.. Играй, играй, деточка! Христос с тобой!

Эти слова, полные кротости и отеческой ласки, Мотовилов помнил всю жизнь.

Могло ли предчувствовать тогда детское сердце, что келия эта, в которой происходила беседа матери с преподобным, впоследствии определит весь строй многострадальной жизни Мотовилова!

Семейное ли благочестие, столь свойственное в те времена дворянским семьям, проживавшим безвыездно в своих поместьях, раннее ли знакомство с людьми духовного подвига, с которыми любила проводить время благочестивая мать, предызбранность ли, сказавшаяся в знаменательном сновидении отца, но в Мотовилове рано проснулась религиозная любознательность, доставлявшая ему немало огорчений в отроческом и юношеском возрасте.

Узнав при изучении Св. Писания о Троичности во Едином Существе Бога, он стремился объяснить себе этот догмат явлениями видимой природы, чем в немалое приводил смущение не только простых сердцем своих деревенских наставников, но и законоучителей, готовивших его к поступлению в Казанский университет.

– Батюшка! – спрашивал он своего наставника. – Вот вы меня учите, что человек состоит из тела и души. А ведь мы по образу и подобию Божиему сотворены, стало быть, мы тоже троичны по существу?

– Ну, не еретик ли ты?! Истинно, еретик! Говорю тебе высших себя не ищи! Куда ты заносишься, куда ты заносишься? – спрашиваю я тебя!

И за словесным увещанием “еретика” обыкновенно следовало наставническое вразумление, от которого не мало плакивал вразумляемый.

Мать тоже сильно огорчалась, боясь чрезмерной, как ей казалось, пытливости своего ребенка. В те добрые простые времена просто и по-детски веровали и зрелые люди.

Особенно ее страшило будущее ученье сына в шумном академическом городе Казани. Дух неверия и ересей, посеянный в умах дворянских вольнодумцев Екатерининского и Александровского времени ордой иноземных гувернеров и гувернанток, явившейся в Россию с готовой программой разрушения русских устоев, не мог этот дух утаиться от предчувствия сердца любящей и истово православной матери. Ну – как эта пытливость разума, теперь под ее крылом направленная к познанию Божественного, да обернется в противоположную сторону! А примеры тому бывали.

Уже тогда в провинциальном обществе начали поговаривать о масонах, как о секте таинственной, хотя и безобидной по внешности, но по всем признакам вероотступнической и вредной. Православный дух покойного ее мужа тоже прозревал гибель от масонства, которым как новинкой, последним словом европейской образованности, начали увлекаться наиболее выдающиеся провинциальные деятели.

– Смотри, матушка, береги Колю от масонов, если меня не станет! Именем моим закажи ему не ходить в их богоборное общество – погубит оно Россию!

Такие речи слыхал от отца и сам Мотовилов. Пытливый ум ребенка, конечно, не понимал, что такое за страшилище – масоны; вряд ли он даже мог сколько-нибудь обнять необъятное слово “Россия”, но отцовские слова не пропали для него бесследно, и для Николая Александровича Россия и масонство остались навсегда двумя понятиями, из которых одно непременно должно было уничтожить другое.

Мотовилов на всю жизнь остался непримиримым врагом этого тайного и по существу глубокореволюционного общества.

Но материнское вещун-сердце не ошиблось в одном: университет со своими общественными науками, в которых никогда не поминается имя Божие, веселое, шумливое и, конечно, вольнодумное светское общество дворянской Казани – все это скоро в своем житейском водовороте закружило юного Мотовилова, будущего завидного жениха, как о нем, вероятно, втайне мечтала не одна маменька, – и светская жизнь хотя временно и поверхностно, но все же успела, казалось, изгладить то духовное, что было в детстве посеяно в душе религиозного мальчика.

– Ну, маменька! – часто говаривал он матери, – у вас опять эти “искушения”!

“Искушениями” он называл странниц и монахинь, которых любила у себя поприветить Мотовилова. Слыша разговоры Николиньки не всегда скромные и о предметах нескромных, потупя глаза и перебирая четки со вздохом и как бы про себя они тихо шептали, бывало:

– Искушение!

Не любил их в то время жизнерадостный Мотовилов. На радужном фоне веселья шумного света, к которому тянулось его сердце, эти смиренные фигуры с постническими лицами, в черном одеянии, пожилые, некрасивые, с молитвой Иисусовой на устах, должны были ему казаться таким темным и непривлекательным пятном…

Под невзрачной внешностью и истинное смирение многим кажется лицемерием. Кому нужны эти загнанные, забытые, жалкие, темные облики? Они – режущий ухо диссонанс в победном аккорде нарядного мира!..

VI

Но Божие призвание вело Мотовилова на иной путь – на ином пути он был нужен Богу.

В половине университетского курса с Мотовиловым произошел случай, необыкновенно характерный как для него, так и для той эпохи, которая его воспитала. В своих записках он туманно говорил, что “этот случай его поверг в такую бездну отчаяния, что он не мог его пережить, ибо должен был лишиться и своей дворянской чести, и дворянского звания, и быть отдану в солдаты”. По словам Елены Ивановны, этот случай, это страшное несчастье, так потрясшее Мотовилова, был поцелуй, брошенный им в университетском коридоре одной’ барышне. Поцелуй этот был замечен начальством, которое придало ему такое значение – на словах или на деле – кто знает, что Мотовилов счел себя окончательно погибшим. Особенно его страшила мысль, что он убьет свою “маменьку”. А любил он свою “маменьку” так, как только могло уметь любить его чистое сыновнее сердце.

Какая бездна отделяет чувства большинства современной молодежи от чувств того времени!..

В темную ночь из квартиры профессора Фукса, у которого Мотовилов жил в то время на квартире, он ушел к Черному озеру, известному всякому казанцу, и там решил утопиться. Уже он готов был в него броситься, но какая-то невидимая сила вдруг приковала его к месту, с которого он хотел кинуться в воду, и в ночной темноте, над мрачными водами Черного озера, он внезапно увидал в ярком сиянии образ Казанской Божией Матери. Озаренный дивным светом лик Пречистой укоризненно взглянул на юношу-самоубийцу и бесследно скрылся в темноте ночи.

Это было первое знамение в его жизни.

История, угрожавшая Мотовилову в университете, не имела для него последствий – выручил его из беды его квартирохозяин, профессор Фукс, удостоверивший, что “он за Мотовилова ручается”, как за высоконравственного юношу. Но дивное видение оставило глубокий след в его душе и, хотя утехи мира все еще продолжали с неудержимой силой затягивать его в свои обманчивые сети, тем не менее, событие на Черном озере положило начало совершившемуся впоследствии в нем глубокому духовному перевороту.

О времени его жизни в Казани после этого события мы не имеем достоверных сведений. Знаем только, что по выходе его из университета со званием действительного студента умерла его мать во время совместной с ним поездки на богомолье в Киев, оставив на его попечении все имения и пятнадцатилетнюю девицу сестру.

Самому Мотовилову шел семнадцатый год. Это было в 1826 году.

VII

В те времена дворянская честь требовала обязательной службы государству. Молодой человек, окончивший курс своего учения, должен был непременно служить, или на коронной службе, или по выборам, – неслужащий дворянин был все равно, что недоросль из дворян. Уклонение от службы отечеству считалось таким позором, что ни одна девушка из порядочного семейства не пошла бы замуж за того, кто сколько-нибудь не прослужил в военной или гражданской службе царю и отечеству. Обществу тогда не служили – понятие общества поглощалось догматом царя и родины – им и служили. Конец Александровских и Николаевские времена строги были в проведении в жизнь государственных принципов.

А сердце Мотовилова уже было охвачено “страстью нежной”.

В соседстве с его Симбирскими деревнями жила в своих поместьях вдова Михаила Петровича Языкова, из старинного рода симбирских дворян Языковых. С ней жила и дочка-подросток, Катенька, девушка лет пятнадцати. Болезненная по природе, совсем больная ко времени выхода Мотовилова из университета, вдова Языкова никуда не выезжала из дому, гостей не принимала, кроме родных и близких соседей, и Катенька росла почти в полном одиночестве. Церковь, домашние богослужения и уход за матерью – в этом была вся жизнь молодой девушки, почти ребенка. В эту-то Катеньку, или Екатерину Михайловну Языкову, с двенадцатилетнего ее возраста и был влюблен Мотовилов. Миловидная девушка прельстила его сердце не столько своей внешностью, сколько внутренними качествами своей высоко-религиозной женственной души.

Нравился ли ей Мотовилов? Сказать трудно. Что касается самого Мотовилова, то надежда видеть любимую девушку своей женой не покидала его много лет спустя после первой вспышки зароненной в его душу искры беззаветного чувства. Цельные были тогда натуры и любить умели подолгу, преданно и верно.

Но не Мотовилову суждено было овладеть чистым, девственным сердцем Языковой. Его ждало другое сердце, другая рука должна была с его рукой нести предназначенный ему тяжкий крест к прославлению великого имени Божиего.

Божий избранник, вызванный к жизни явно выраженной Божественной волей, должен был пройти через горнило всяких страданий, всяких искушений, мук сердечных и физических, должен был понести всякую скорбь, всякое гонение, чтобы духовно очищенным и просветленным быть достойным совершить на земле великое дело Божие.

VIII

Для деятельного христианина, для всякого воина Церкви Христовой, для всякого верного ее сына, а не наемника, глубоко-поучительно ясное водительство руки Божией в многострадальной и до сих пор неоцененной по заслугам жизни Мотовилова.

Теперь видна его заслуга: соблюдение для потомства мельчайших черт жития великого угодника Божия, преподобного Серафима и процветание духовного детища Батюшки – Дивеева. Но и в современной нам оценке деятельности Мотовилова молва людская не отводит ему того высокого места в величественном здании великих Саровских дней, которое ему принадлежит по праву.

Следя шаг за шагом за жизнью этого великого духом и сердцем человека, по обрывкам рукописных его воспоминаний, по воспоминаниям о нем людей ему близких – вдовы его, Елены Ивановны и сирот Батюшки Серафима, дивеевских насельниц и молитвенниц, – нам, быть может, удастся восстановить в возможной яркости весь этот сложный, исполненный трагизма и во всяком случае незаурядный характер нравственного христианского мученика XIX века, истерзанного пытками душевными, и где же? В центре исконного Православия – в России.

Вернемся же к тем отдаленным уже для нас временам, когда влюбленный Мотовилов должен был вступить в самостоятельную жизнь, круглым сиротой, с девочкой-сестрой на руках и с большим хозяйственным делом на своем неопытном попечении.

Сердце Мотовилова во всем строе его жизни всегда было па первом плане. Веления практического смысла, холодные веления рассудка если и не были ему чужды как человеку в полноте современного ему образования, то рассудок всегда находился у него в подчинении сердечным влечениям. А Мотовиловское сердце было во всем пламенное.

Чтобы получить руку Языковой, надо было служить – так, по крайней мере, думал Мотовилов, так думало тогда все дворянское большинство. Онегины и Чацкие только зарождались. И вот тут-то, на первых порах, при вступлении в новую жизнь самостоятельного человека, ему пришлось столкнуться с тайной, но уже великой и грозной силой масонства, с тем корнем пышно расцветшего впоследствии бурьяна русского революционного движения, которое своим лже-либерализмом заразило цвет русского служилого и поместного дворянства.

“Вышедши из Императорского Казанского университета, – пишет Мотовилов на найденном мной, оторванном от какой-то тетради листе, – действительным своекоштным студентом 8 июля 1826 года и на пути богомолья в Киев лишившись родительницы моей в 20 день того же июля 1826 года и оставшись круглым сиротой 17 лет отроду, имея сестру Прасковью, пятнадцатилетнюю, я через друга матушки моей, Надежду Ивановну Саврасову, вскоре познакомился с Симбирским губернским предводителем, князем Михаилом Петровичем Баратаевым, и вскоре сблизился с ним до того, что он открыл мне, что он гранметр ложи симбирской и великий мастер иллюминатской петербургской ложи. Он пригласил меня вступить в число масонов, уверяя, что если я хочу какой-либо успех иметь в государственной службе, то, не будучи масоном, не могу того достигнуть ни под каким видом. Я отвечал, что батюшка, родитель мой, запретил мне вступать в масонство, затем что это есть истинное антихристианство, да и сам я, будучи в университете и нашедши книгу о масонах, в этом совершенно удостоверился и даже видел необыкновенные видения, предсказавшие судьбу всей жизни моей и возвестившие что мне идти против масонства, франкмасонства, иллюминатства, якобинства, карбонарства и всего, с ними тождественного и в противление Господу Богу имеющегося. Это так разозлило его и тем более в простоте сердца ему открытое намерение мое вскоре по устройстве дел моих ехать в Санкт-Петербург для определения на службу в собственную его императорского величества канцелярию, что он поклялся мне, что я никогда и ни в чем не буду иметь успеха, потому что сетями масонских связей опутана не только Россия, но и весь мир.

Вскоре после того вышел закон, чтобы молодые люди, хоть и окончившие курс учения и получившие дипломы на ученые степени в высших училищах, не имели бы права отправляться на службу в столицу, а должны были бы три года послужить в губернии будто бы для ознакомления с процедурой провинциальной службы.

“Срезанный на первых порах с ног, я, как говорится, сел как рак на мели”.

Уверенность кн. Баратаева, что Мотовилову за отказ его вступить в члены масонской ложи ни в чем не будет успеха, оправдалась вскоре наделе. На открывшуюся вскоре вакансию должности почетного смотрителя корсунского уездного училища Мотовиловым была выставлена своя кандидатура, и когда ему было дано знать от совета Казанского университета и от училищного комитета, что он на эту должность избран, то Баратаев призвал его к себе и объявил:

– Этой должности вам не видать, как своих ушей. И не только вы этой должности не получите, но и не попадете ни на какую другую государственную должность, ибо и Мусин-Пушкин (тогда попечитель Казанского учебного округа), и министр князь Ливен – подчиненные мне масоны. Мое приказание – им закон!

С этого момента началось преследование или, вернее, травля Мотовилова, усилившаяся с течением времени до степени гонения, которое довело его в конце концов до такого нервного расстройства, что он заболел нервным ударом, приковавшим его к постели. В тяжких страданиях он промучился более трех лет. Его преследовали на службе, которой он, правда, все-таки добился, благодаря своей сверхестественной энергии, помешали его браку с Языковой, создавали репутацию сумасшедшего и даже во времена губернатора Загряжского ухитрились подвергнуть личному задержанию по обвинению в государственной измене. От этого ареста он был освобожден лишь по приказанию министра юстиции, Димитрия Васильевича Дашкова.

Не было клеветы, насмешки, тайных подвохов и ухищрений которым не подвергла бы его политически-сектантская человеческая злоба.

Возникновение и жизнь масонских ложь, их сила и значение в жизни России еще ждут своего правдивого историка, вернее, наблюдателя. Да и дождутся ли они его?.. Печатью глубокой тайны, в которую посвящены отдельные и притом неведомые самой масонской армии главнокомандующие единицы, покрыта сущность их деятельности, их средства и цели, как былые, так и настоящие. Масонство, с уверенностью можно утверждать, существует и ныне, под другой личиной, но разрушительные его и, главным образом, антихристианские, точнее антихристовы, цели остались все те же.

Многострадальная жизнь Николая Александровича Мотовилова, с энергией отчаяния боровшегося за лучшие дворянские заветы прошлого, до фанатизма преданного самодержавию, нравственно замученного исповедника Православной веры, намеренно оттертого от полезной и глубоко-патриотической общественной деятельности – поучительный пример того, что значило в то время, да, пожалуй, и в наше, – открыто восстать против этой тайной, но великой подпольной силы.

Если бы Господь не отвел энергии недюжинной силы Мотовилова на другое, истинно богоугодное дело, ему пришлось бы преждевременно покончить свои расчеты с земной жизнью, масонская сила никогда не останавливалась перед тайным убийством тех, кого считала для себя опасными.

IX

Для какого же богоугодного дела Господь отвел энергию Мотовилова от дел государственных, к вершению которых так тяготело истово-русское сердце Мотовилова? Кто должен был быть непосредственным орудием Божиего промышления о земном назначении Мотовилова, предуказанного еще в знаменательном сновидении бывшего Саровского послушника, впоследствии ставшего отцом Николая Александровича?

Творение духа преподобного Серафима Саровского – Дивеевский женский монастырь, последний жребий Царицы Небесной па земле, будущая женская лавра, и житие угодника Божия, нашедшее в Мотовилове своего свидетеля и вдохновенного описателя – вот то богоугодное дело, на которое был вызван к жизни Николай Александрович.

Преподобный отец наш Серафим Саровский – вот та видимая святая рука, изменившая и направившая стопы Мотовилова по иному пути, перепоясавшая его Божественной благодатью и поведшая его туда, куда он и не хотел, быть может, идти в то время, когда его юному, неопытному взору житейский путь мира казался таким заманчивым и блестящим.

Как велика была задача, ему предназначенная, показали уже отчасти великие Саровские дни. Будущее раскроет еще больше, еще значительнее несравненную тайну силы этих дней для обновления духа Православия, а с ним и величия Родины с ее мессианскою целью.

Служебные неудачи, тайная и явная злоба влиятельного масонства, не пощадившая даже его чистой любви к Языковой, рывшая ему всевозможные ямы и ловушки, в которые он в простоте юного сердца ежеминутно попадался, сломили богатырский организм Мотовилова, и, как я уже говорил, тяжкая болезнь приковала его к постели более чем на три года. В своих физических страданиях, усугубленных нравственными, круглый сирота с девочкой-сиротой, сестрой, на руках, без поддержки, без родного, бескорыстного участия (одна Надежда Ивановна Саврасова, друг его матери, его не оставляла), он обновился духовно и воззвал ко Господу, и Господь не преминул услыхать голос скорби Своего раба.

К этому, приблизительно, времени относятся три знаменательные сновидения, которые ему дарованы были как бы в предвещание судьбы его жизни и в откровение некоторых тайн Божественного домостроительства. Берем их описание из подлинной рукописи Мотовилова, уцелевшей на отдельном листе*.

______________________

* Вообще, надо заметить, в бумагах Мотовиловских, доставшихся мне для разбора, беспорядок был страшный – точно чья-то рука кому-то назло истрепала, раскидала и разорвала эти рукописи, таившая часто в себе драгоценнейшие сообщения.

______________________

“В первом сне показан был мне неимоверно величайший не дом, а дворец батюшки моего в жизни будущего века. Две с половиной версты длины, полверсты ширины и четверть версты высоты; трехэтажный, с колоннами, каждая выточена из одной цельной небесной жемчужины; по архитектурному стилю похожи на ионический орден; оконные стекла все цельные внизу и вверху; по 25 сажень вышины и ширины, а в бельэтаже 25 ширины и 50 вышины; крыша вся из чистого золота; стены из небесного мрамора, белейшего, чем самый лучший каррарский мрамор. Гора, на коей стоял этот дом, семь верст вышины, полого к нему простирающаяся, а в длину верст в тридцать вокруг, сад из наипревосходнейших плодовитых и вечноцветущих древес и кустарников. Я видел родителя своего, восставшего нетленным из гроба и вошедшего в оный, а мне невидимый кто-то сказал: вот это за святую, многомилостивую жизнь уготованный родителю твоему дом его в жизни будущего века”.

“Во втором сне показался мне мой, за грехи мои уготованный, дом весь в смоле, капающей с потолка от растепления раскаленными угольями. Но Господь сподобил меня выйти из него, и мне потом показаны были красоты рая Божиего и вечного Царствия Божиего и сказано: смотри же! вышел ты во сне из дома вечной твоей погибели, выходя и на самом деле из нее в жизни, да спасешься, подобно родителю твоему, и на земле, и на небесах”.

“В третьем сне взяли меня с одра почти предсмертной болезни моей пятнадцать великих пустынников, святых угодников Божиих, а именно: 1) святой Марко Фраческий, 2) святой Онуфрий Великий, 3) святой Петр Афонский, 4) святой Иоанникий Великий, 5) святой Антоний Великий, 6) святой Макарий Великий, 7) святой Савва Освященный, 8) святой Герасим, иже на Иордане реке, и остальные, все подобные им, и привели меня к стене до небес вышиной и шириной до края земли, и поставили перед дверью 15 сажень вышиной и 5 сажень шириной; а за ними стояла толпа несметная людей: цари, патриархи, народоправители, бояре всех народов, митрополиты, архиепископы, епископы, священники, архимандриты, монахи и мирские всякого звания – ученые, разночинцы, купцы, мещане, дворовые люди и крестьяне всех наименований. И все это стояло тесно, нивеллирно, смешавшись, зря, без толку, тесно так, что если бы бросить яблоко между голов их, по их плечам, то оно покатилось бы, а не упало на землю. И святые Божий пятнадцать великих пустынников сказали мне: “Мы привели тебя сюда, к этой толпе прогневавших Господа Бога нечестивцев, и Господь Бог Вседержитель через нас, рабов Своих, велит тебе возвестить слово Его и суд Его Божественный о них. Скажи же при нас им всем: цари, патриархи, народоправители, бояре, купцы, мещане, дворяне, ученые,.и ремесленники, и мужики, священ-ник^и, и монахи, и монахини, и люди всех наименований! Вы всецело во всем прогневили Господа Бога! Все древнее, святое, богоугодное, душеполезное и всеспастительное вы презрели, отвергли и омерзили в душах своих и дышите ненавистью ко всему богоугодному. Вы так преогор-чили благость Божию всеми мерзостями ваших нововведений, что финал гнева праведной ярости Божией кипит негодованием, не растворенный ни самомалейшей каплей сострадания к вам, богомерзким нечестивцам, и горе вам, если вы не покаетесь и не отвратитесь от богомерзких злоб ваших и не взыщите вскоре пути истинного, во всех мерзостях ваших, покаяния перед раздраженным вами Господом Богом!.. Ну, говори же при нас все это им!..” И сколько я ни плакал, уверяя их, что я не смею и что, как только заикнусь им о том, они погубят меня; но они грозно возразили мне: “Если ты не возвестишь им всей этой воли Божией, то Господь погубит вместе с ними и самого тебя, да и те во веки веков станут на тебя жаловаться Богу. Если же они и прогневаются все до одного на тебя и захотят истребить тебя с лица земли, то защитит тебя Господь Бог в Троице Единый и Сама Госпожа, Пресвятая Богородица будет Заступница твоя противу всех их нападений на тебя. Иди же сквозь их и глаголи дерзновенно им эти словеса милосердия и живота вечного, и Сам Господь благословит тебя, и Матерь Божия будет тебе Сама Помощницей во всем”.

И я сказал им все; и они выслушали все и, расступаясь предо мной, стали давать мне дорогу между собой. Треугольник большой, на несколько сажень, открылся предо мною, и я, всем повторяя эти милостивые и щадливые слова Господни, мало не дошедши до конца треугольника, попробовал как широка данная мне людьми дорога, и протянул крестообразно в стороны руки мои, и не охватило до людей на целый аршин от рук моих. И я не знаю, почему и зачем взмахнул я руками, и меня на аршин приподняло от земли кверху, так что я кружась полетел, как большая птица, в верх к поднебесью и увидел, что взлетел выше всех, а внизу подо мной – люди, что черви кишат… Сначала я крайне испугался, думая, что упаду вниз и совершенно расшибусь в прах: но под меня подостлалась светлая, чистая и, как хрусталь, прозрачная перина, и я неизъяснимо возрадовался и сказал:

“Господи! Когда я там был с ними вместе внизу, какими они мне великими тогда казались, и как величались они тогда предо мной! А теперь, что стали они? Не более червей, кишащих в навозной куче!

С этим я проснулся”.

Эти сновидения и тяжелая болезнь дарованы были Мотовилову в период его жизни от 19 до 22 лет. Врачебная помощь, к которой неустанно он обращался во все время своей продолжительной болезни, оказалась бессильной. Измучив его тело, тяжкая болезнь очистила дух, и дух его обратился к Богу, Который и указал ему путь для исцеления тела и еще большего просветления духа.

Путь этот был – отец Серафим Саровский.

Когда-то, в детстве Мотовилова, батюшка видел его Ангела с ним игравшего; теперь этот же Ангел хранитель вел его вторично к преподобному уже с тем, чтобы вручить его на всю жизнь руководительству божественного старца.

X

Вот как описывает Мотовилов первую свою сознательную встречу с преподобным Серафимом.

“За год до пожалования мне заповеди о служении Божией Матери при Дивеевской обители, великий старец Серафим исцелил меня от тяжких и неимоверных, великих ревматических и других болезней, с расслаблением всего тела и отнятием ног, скорченных и в коленках распухших, и язвами пролежней на спине и боках, коими я страдал неисцельно более трех лет.

1831 года девятого сентября батюшка отец Серафим одним словом исцелил меня от всех болезней моих. И исцеление это было следующим образом. Велел я везти себя, тяжко больного, из сельца Бритвина, Нижегородского Лукояновского имения моего к батюшке о. Серафиму; пятого сентября 1831 года я был привезен в Саровскую пустынь; седьмого сентября и восьмого, на день Рождества Божией Матери, удостоился я иметь две беседы первые с батюшкой о. Серафимом, до обеда и после обеда, в монастырской келий его, но исцеления еще не получил. А когда на другой день, девятого сентября, привезен был я к нему в ближнюю его пустыньку близ его колодца, и четверо человек, носившие меня на своих руках, а пятый, поддерживавший мне голову, принесли меня к нему, находившемуся в беседе с народом, во множестве приходившим к нему, тогда, возле большой и очень толстой сосны и до сего времени (шестидесятые года истекшего столетия) на берегу речки Саровки существующей, на его сенокосной пажнинке, меня посадили. На просьбу мою помочь мне и исцелить меня, он сказал:

– Да ведь я не доктор. К докторам надобно относиться, когда хотят лечиться от болезней каких-нибудь.

Я подробно рассказал ему бедствия мои и что я все три главные способа лечения испытал, а именно: аллопатией лечился у знаменитых в Казани докторов: Василия Леонтьевича Телье и ректора императорского казанского университета Карла Феодоровича Фукса, по знанию и практике своей не только в Казани и России, но и за границей довольно известного медика-хирурга; гидропатией – на Сергиевских минеральных серных водах, ныне Самарской губернии; взял целый полный курс лечения и гомеопатией у самого основателя и изобретателя сего способа Ганнемана через ученика его, пензенского доктора Питерсона, – но ни от одного способа не получил исцеления болезней моих и затем ни в чем уже не полагаю спасения и не имею другой надежды получить исцеления от недугов, кроме как только лишь благодатью Божией. Но будучи грешен и не имеючи дерзновения сам ко Господу Богу, прошу его святых молитв, чтобы Господь исцелил меня. И он сделал мне вопрос:

– А веруете ли вы в Господа Иисуса Христа, что Он есть Богочеловек и в Пречистую Его Божию Матерь, что Она есть Приснодева?

Я отвечал:

– Верую!

– А веруешь ли, – продолжал он меня спрашивать, – что Господь, как прежде исцелял мгновенно и одним словом Своим или прикосновением Своим все недуги, бывшие на людях, так и ныне также легко и мгновенно может по-прежнему исцелять требующих помощи одним же словом Своим, и что ходатайство к Нему Божией Матери за нас всемогуще, и что по сему ходатайству Господь Иисус Христос и ныне также мгновенно и одним словом может исцелить вас?

Я отвечал, что истинно всему этому всей душой моей и сердцем моим верую и, если бы не веровал, то не велел бы везти себя к нему.

– А, если вы веруете, – заключил он, – то вы здоровы уже!

– Как здоров? – спросил я. – Когда люди мои и вы держите меня на руках.

– Нет! – сказал он мне. – Вы совершенно всем телом вашим теперь уже здравы в конец… – и он приказал державшим меня на руках своих людям моим отойти от меня, а сам, взявши меня за плечи, приподнял от земли и, поставив на ноги мои, сказал мне:

– Крепче стойте, тверже утверждайтесь ногами на земле… вот так! Не робейте! – Вы совершенно здравы теперь.

И потом прибавил, радостно смотря на меня: – Вот, видите-ли, как вы хорошо теперь стоите? Я отвечал:

– Поневоле хорошо стою, потому что вы хорошо и крепко держите меня!

И он, отняв руки свои от меня, сказал:

– Ну, вот уже ” я теперь не держу вас, а вы и без меня все крепко же стоите; идите же смело, батюшка мой, – Господь исцелил вас! Идите же и трогайтесь с места!

Взяв меня за руку одной рукой своей, а другой в плечи мои немного подталкивая, повел меня по траве и по неровной земле около большой сосны, говоря:

– Вот, ваше Боголюбие, как вы хорошо пошли.

Я отвечал:

– Да, потому что вы хорошо меня вести изволите!

– Нет! – сказал он мне, отняв от меня руку свою. – Сам Господь совершенно исцелить вас изволил, и Сама Божия Матерь о том Его упросила, Вы и без меня теперь пойдете и всегда хорошо ходить будете; идите же. – И стал толкать меня чтобы я шел.

– Да, этак я упаду и ушибусь! – сказал я.

– Нет! – противоречил он мне. – Не ушибетесь, а твердо пойдете…

И когда я почувствовал в себе какую-то свыше осенившую тут меня силу, приободрился немного и твердо пошел, то он вдруг остановил меня и сказал:

– Довольно уже! – испросил: – Что, теперь удостоверились ли вы, что Господь вас действительно исцелил во всем и во всем совершенно?.. Отъял Господь беззакония ваша и грехи ваши очистил есть Господь. Видите ли, какое чудо Господь сотворил с вами нынче! Веруйте же всегда несомненно в Него, Христа Спасителя нашего и крепко надейтесь на благоутробие Его к вам, всем сердцем возлюбите Его и прилепитесь к Нему всею душой вашей и всегда крепко надеетесь на Него и благодарите Царицу Небесную за Ее к вам великие милости. Но так как трехлетнее страдание ваше тяжко изнурило вас, то вы теперь не вдруг помногу ходите, а постепенно: мало-помалу приучайтесь к хождению и берегите здоровье ваше как драгоценный дар Божий!..

И, довольно потом еще побеседовав со мной, отпустил меня на гостиницу совершенно здоровым.

Итак, люди мои пошли одни из леса и ближней пустыньки до монастыря, благодаря Бога и дивные милости Его ко мне, явленные в собственных глазах их, а я сам один сел с гостинником отцом Гурием, твердо без поддержки людской сидя в экипаже, возвратился в гостиницу Саровской пустыни. А так как многие богомольцы были со мной при исцелении моем, то прежде меня возвратились в монастырь, всем возвещая о великом чуде этом.

Лишь только приехал я, игумен Нифонт и казначей иеромонах Исайя с двадцати четырьмя старцами иеромонахами Саровскими встретили меня на крыльце гостиницы, поздравляя меня с милостию Божией, через великого старца Серафима мне во дни их дарованную. И сим благодатным здоровьем пользовался я восемь месяцев настолько, что никогда подобного сему здоровья и силы не чувствовал в себе до тех пор во всю мою жизнь. Часто в течение сего времени и подолгу бывал я в Сарове и неоднократно беседовал с сим великим старцем Серафимом и в одну из бесед1 его в конце ноября 1831 года имел счастье видеть его светлее солнца в благодатном состоянии наития Святого Духа Божия”.

______________________

* “Беседа о цели жизни христианской”, помещаемая ниже.

______________________

XI

Совершившееся чудо произвело на Мотовилова потрясающее впечатление и определило весь строй его дальнейшей деятельности на Божией ниве.

Неотразимо влек его к себе после того преподобный Серафим. Мотовилов не мог не видеть в нем проводника Божественной благодати такой духовной красоты и силы, что перед этим дивным обликом в просветленных его очах побледнели и как бы временно стушевались все обманчивые прелести мира, к которым он прежде с такою страстностью тянулся. Благодатные дары прозорливости, исцеления, могучая, беспредельная сила молитвы преподобного, этого как бы Ангела во плоти, так близки были духу исцеленного и благодарного Мотовилова, так влекли этот дух к христианскому совершенствованию, невозможному во всей полноте без разрыва с миром, что Мотовилов с этого времени привязался к своему благодатному врачу всем своим пылким сердцем и весь отдался его руководительству, наслаждаясь почти постоянно его богомудрыми беседами. Едва ли не каждый месяц уезжал он из своих поместий в Сэров к Серафиму и по две, по три недели проживал под крылом своего наставника и благодетеля, почасту и подолгу пользуясь его интимным с ним общением.

А мир между тем все-таки врывался в его душу, не только не уставая в борьбе со стремлением его духа, но как будто все сильнее и яростнее нападая на него, увлекая его своими блестящими приманками, набрасывая на него свои соблазнительные сети.

Конечно, образ Языковой, олицетворенная первая любовь Мотовилова, восставал во главе всех остальных обольстительных призраков властных мирских воспоминаний, и, конечно, бедная, истерзанная душа в нем, и только в нем, искала всей полноты своего земного счастья. “Ин суд Божий и ин суд человеческий!”

Эта тайная душевная борьба не могла утаиться от прозорливости преподобного, и, когда она достигла уже степени великой сердечной муки, тщательно, впрочем, скрываемой от батюшки – так, по крайней мере, казалось Мотовилову, батюшка Серафим вдруг, неожиданно, его спросил:

– Что же, ваше боголюбие, вы все хотите о чем-то вопросить меня, да будто и не смеете? Говорите просто со мной, убогим Серафимом: и все при помощи Божией готов ответить вам, что мне Господь открыть соблагоизволит!

“Я сказал, – так пишет в своих записках Мотовилов, – что я чрезвычайно люблю одну девицу дворянку, соседку мою по Симбирским моим деревням, и хотел бы, чтобы он, батюшка Серафим, помолился о ней ко Господу, чтобы Господь Бог нарек мне ее в невесты.

– А разве она очень хороша собой, – спросил он, – что вы ее так усердно и крепко любите, ваше боголюбие?

Я отвечал, что она хоть и не красавица в полном смысле этого слова, но очень миловидна. Но более всего меня в ней прельщает что-то благодатное, Божественное, что просвечивается в лице ее. Вид ее меня поразил, еще когда она была в двенадцатилетнем возрасте, и с тех пор я всесердечно полюбил ее.

– А почему же не красавица? – спросил меня отец Серафим. – По описанию вашему она должна быть таковой!

– Потому, – отвечал я, – что для полноты типичной красоты надо иметь большой рост, стройность корпуса, царственность взгляда и многое другое, чего она не имеет. Правда, в замену того, она имеет нечто столько затрагивающее душу человека, чего и многие красавицы в себе не имеют…

– Да что же это такое? – спросил великий старец.

– А это, – отвечал я, – то, что она, как монастырка, воспитана.

– Как? – переспросил он. – Как монастырка? Я не вник хорошенько в ответ ваш!..

– А это вот что я разумею под этим, – сказал я ему. – Отец ее, Михаил Петрович Языков, рано оставил ее сиротой пяти или шести лет, и она росла в уединении при больной своей матери, Екатерине Александровне, как в монастыре – всегда читывала ей утренние и вечерние молитвы, и так как мать ее была очень религиозна и богомольна, то у одра ее часто бывали и молебны, и всенощные. Воспитываясь более десяти лет при такой боголюбивой матери, и сама она стала, как монастырка. Вот это-то мне в ней более всего и в особенности нравится.

Батюшка отец Серафим продолжал меня спрашивать:

– Что же, ваше боголюбие, разве монастырки лучше воспитаны, чем светские девушки?

– Конечно, – отвечал я, – в большем страхе Божием, с большей любовью к Богу и в большем благоговении, чем мы, мирские!

– А из чего вы это заключаете? – спросил он.

– Из слов Пахомия Великого, – отвечал я, – когда ему была открыта от Господа Бога судьба будущего монашества и братия спрашивала у него: “Что же, отче, Господь Бог открыть тебе изволил о нас?” – Он отвечал: “О нас, отцы святии братия, Господь сказал, что мы все монашеское исполняем так, как следует, и Он благословляет пути наши; но за нами имеющие жить монахи хуже нашего будут жить, ибо вполовину противу нас будут благоугождать Господу”. – “А, далее, – спросили отцы, – что будет?” – “О! – воскликнул Пахомий. – Что далее, то все хуже и хуже будет, так что последние монахи уже ничего нашего, монашеского, делать не будут, а будут жить, как нынешние мирские христиане живут!” – “А мирские христиане как будут жить?” – спросили отцы. – “А мирские будут жить хуже скотов”. – “Как же спасутся они?” – вопросили старцы. И Пахомий отвечал им, что Господь сказать ему изволил: “Приидут скорби на них, и обрящутся выше отец своих”. – “Почему же?” – опять вопросили старцы. “Вот почему, – отвечал Пахомий, – в настоящее время по преизбыточествующей в нас благодати Божией и по усердию нашему к делу спасения между нами находятся многие Боговдохновенные, прозорливые рабы Божий. Если падет кто-нибудь из нас – брат или сестра, то как бы ни было тяжко его падение, никто из нас по преизобилующеий в нас Божественной любви к ближнему не поленится и на тысячеверстное путешествие, и на все великие трудности пойти, чтобы воздвигнуть падшего или падшую. Нам, следовательно, и много лучше, и много легче теперь, ибо брат от брата помогаем, удобь побеждает грех. А в те лютые и многобедственные времена монахи и монахини не только не станут помогать друг другу, но еще и сами друг друга станут повергать в гибель, и тогда придется всякому из любящих Бога спасать свою душу и пещись о ней, как пустыннику или пустыннице”… Так вот, батюшка, почему и думаю я, что как ни плоха теперь жизнь современного монашества, все же она подобна древней мирской христианской жизни. Поэтому-то девушка, воспитанная по-монастырски, по-моему, лучше будет воспитанной по-мирски… Вот это воспитание я так люблю и уважаю в Языковой.

Великий старец глубоко-внимательно слушал мой ответ и как бы в забытьи спросил меня:

– А много ли лет теперь вашей преднареченной вам от Бога невесте?

Я отвечал:

– Пяти или шести лет она осталась сиротой после отца, десять лет жила при матери, да с полгода или несколько более, матушка ее скончалась… Думаю я, что ей теперь не более 16 или 17 лет!

– Что вы, батюшка, ваше боголюбиие! Нет! Нет! Вашей, от Бога вам преднареченной невесте, теперь 8 лет и несколько месяцев, этак 3 или 4, а уж едва ли более 5 месяцев, а ведь по новому постановлению Синода, нельзя мужчине моложе 18 лет, а девушке 16 – вступать в брак. Так не подождать ли вам вашей Богом преднареченной невесты, этак, 8 или 10 лет? А то как же вам теперь жениться на ней! Никак нельзя – молода еще очень.

– Да, помилуйте, батюшка отец Серафим! – сказал я. – Как же молода? Ведь и по новому закону мне на ней жениться можно!

– Да о ком вы говорите мне, убогому Серафиму? – спросил он меня.

– О Языковой, – отвечал я, – о Языковой, Екатерине Михайловне!

– А! – Отозвался он. – О Языковой!.. Ну, я не о ней говорю вам, а я, убогий, о преднареченной вам от Бога невесте говорю теперь, и ей, уверяю вас по Бозе, ваше Боголюбие, более 8 лет с несколькими месяцами теперь никак не будет!”

Беседа эта была в октябре 1831 года. Велико было в то время разочарование и вместе горестное недоумение Мотовилова!

На этом, однако, знаменательная для жизни Николая Александровича беседа не кончилась. С особенной резкостью и ясностью должен был быть обозначен поворотный пункт, изменявший в корень и твердо определивший направление его главнейшей деятельности в будущем. Эта деятельность была охарактеризована Мотовиловым в том названии, которым он любил себя именовать и в записках своих, и в своей речи: “Служка Божией Матери и Серафимов”.

XII

“Помолчав немного, батюшка продолжал:* – Ведь, иное, ваше боголюбие, просить Господа Бога, чтоб Он преднарек кому невесту, – как вот вы, например, просите теперь, чтобы я, убогий, упросил Господа, чтоб Он вам преднарек в невесты Языкову, а иное, когда Господь уже Сам кому какую невесту преднарещи соблагоизволил – как вот, например, для вашего боголюбия. Невесте вашей теперь не более 8 лет и 3, 4 или 5 месяцев. Уж это, поверьте, в точности верно, и сам я, убогий Серафим, вам в том свидетельствовать готов.

______________________

* Продолжение рукописи Мотовилова.

______________________

А о судьбах Божиих и непостижимой недоведомости их я, убогий, вот что сказать вам имею: известны вам из Библии Товит и сын его Товия?.. Вот сын Товита и молится, бывало, чтобы Господь ему такую-то именно невесту дал. А Сарра, дочь Рагуила, сродница Товина, в то же время, бывало, также молится Господу Богу, чтоб Он ей такого-то жениха дал. А Ангелы-то Господни обоих их молитвы святые и возносят к престолу Вседержителя Бога… Вот Господь, видевши, что обои они одного и того же просят у Него, и решил по Своей благости соединить их обоих узами брака святого. А ведь между ними было несколько сот верст, и они друг друга не знали. Но совет Божий столь тверд был о соединении их, что Господь даже бесу попустил быть около Сарры, который убивал всякого другого жениха, кроме Товии, который дерзнул бы прикоснуться к ней. Хотя она и за семерых женихов была выдаваема, но все седмь поражены были смертью, ибо не им она была уготована от Господа Бога. Когда же Провидению Божиему благоугодно было соединить Товию и Сарру, то Товии Господь послал в спутники Архангела Рафаила, и он на пути к селению Рагушюву в реке Тифе поймал рыбу и велел Товии изъять из нея желчь для прогнания, как потом оказалось, духа злобы от Сарры. Так вот, ваше боголюбие, каковы-то судьбы Божий! Кто бы мог подумать, чтобы разделенные таким дальним расстоянием Товия и Сарра вступили между собою в брак! Но невозможное от человек возможно у Бога!..

Тут батюшка о. Серафим приостановился, и как бы задумался, и, вдруг свернув речь на другое, внезапно спросил:

– А что, ваше Боголюбие, вы сделали с девушкой вашего дворового человека, что у вас жила?

Я так и обмер, испугавшись и прозорливости старца, и вместе того, что как бы он не стал бранить меня за мой грех… Но старец, не дожидаясь моего ответа, стал продолжать:

– Святая Церковь Господня в правилах своих соборных так узаконяет, что, если кто поемлет свободную девушку и живет с ней, тот обязан жениться на ней после, и это долг требует того. Ежели девица не пожелает того, то устроить ее жизнь настолько безбедно, чтоб она уже потом по одной тяготе бедности не могла впасть в новые грехи и всегда благодарила бы Господа.

После этих слов мне стало легче на душе.

– Я так и сделал! – сказал я батюшке о. Серафиму.

– Ну, – отвечал он, – и вельми хорошо, что так вы сделали, и да благословит вас Господь Бог. А были ли у вас от нее дети?

Я отвечал:

– Были: сын и дочь!

– Живы ли они?

– Нет!

– Ну, – сказал он, – когда нет, то да упокоит их Господь Бог во Царствии Своем. А когда бы живы были, то надлежало бы вам воспитать их в страхе Божием, ибо, ваше боголюбие, не надобно презирать и незаконнорожденных детей – они не виноваты в своем появлении на свет. Да и родителей их лучше не осуждать, ибо неосуждение есть половина спасения… Был, например, случай в Греции: вельможа царский, ехавший через реку, увидел девушку, моющую платье. Пленившись ее красотой и узнав, что она дочь вдовицы, пребыл с ней. После того девица эта увидела сон, будто звезда пресветлая скатилась ей в утробу. Некий великий и Боговдохновенный старец, к коему она и мать ее обратились, возвещая бывшее, объяснил им, что родится некто великий от этой дочери. И родился батюшка угодник Божий, Феодор Сикеот, хранить которого к нему приставил Господь, кроме Ангела хранителя, еще и Великомученика Георгия Победоносца… Слава Богу! Вельми хорошо сделали вы, что наградили ту девицу и отдали ее замуж… Но, ваше боголюбие, жизнь велика и в жизни многое случается. Бывают и такие случаи, что вы ли, или другой какой мужчина, хоть и не имеете не только никакого близкого дела с девицей, но даже и мало знакомы с ней, а девицу ту станут поносить за вас ли, или за кого другого и станут говорить: ближняя, де, она его, и он, де, живет с ней, то хоть и есть пословица, крайне, впрочем, неугодная Богу, что быль де молодцу – не укор, и хоть мужчин и не укоряют много за это, но девице, даже и сохранившей целомудрие, потеря честного имени и доброй славы – хуже смерти. Молю и прошу, ваше боголюбие, не презрите словес и не забудьте убогой просьбы моей…

Тут батюшка поклонился мне до лица земли и вставши продолжал:

– Если когда-нибудь где-нибудь девицу станут поносить за вас, что, де, она ближняя и искренняя мотовиловская, а про вас будут говорить, что вы живете с ней, то хоть бы вы и вовсе не касались ее, прошу и умоляю вас – уважьте просьбу убогого Серафима – освятите ее себе!

– Как, батюшка, освятить?

– Не об освящении говорю я: как чистая дева, она свята и без того. Освятите ее себе в подружив, то есть поймите ее себе в жены, просто сказать – женитесь на ней!

И батюшка снова, во второй раз, преклонился передо мной до лица земли. Я тоже припал к его ногам и, когда встал, то сказал ему:

– Да что это вы, батюшка? О ком вы говорите? Ведь я уже сказал вам, что та девушка, которая жила у меня, уже пристроена, а новых, поверьте, с тех пор, как я задумал жениться на Языковой, а тем более, как стал бывать у вас, у меня уже нет ни одной.

– Эх, ваше боголюбие, какие вы!.. Не о теперешнем времени я вам говорю, а о грядущем. Ведь я вам сказал, что жизнь велика и в жизни много случается. Так вот как с вами впереди случится, что вас станут укорять за какую-нибудь девушку, а ее поносить за вас, то вот тогда-то не забудьте просьбы и мольбы убогого Серафима – женитесь на девушке этой!

И батюшка в третий раз поклонился мне, грешному, до лица земли, а я опять упал ему в ноги.

Вставши и прямо глядя мне в глаза, отец Серафим стал зорко в меня всматриваться и, как бы заглянув мне в самую душу, спросил:

– Ну, что же, батюшка, исполните вы просьбу убогого Серафима?

И я сказал:

– Если Бог удостоит исполнить, то постараюсь сделать, как вы желаете!

– Ну, – сказал отец Серафим, – благодарю вас! Не забудьте же эту девушку!.. А она, скажу вам я, убогий Серафим, она – как Ангел Божий и по душе, и по плоти…

Потом, помолчав некоторое время, и всматривался в меня проницательно, и как бы насквозь пронизывая меня своим взором, он добавил:

– Но, может быть, вы смутитесь, когда я вам скажу ее звание!.. Она – простая крестьянка!.. Но, не смущайтесь сим, ваше боголюбие: она и по праотцу нашему Адаму, и по Господе нашем Иисусе Христе сущая вам сестра!

Тут батюшка стал говорить о том, как нам жить с будущей моей женой и беседу свою завершил повторением просьбы своей, умоляя не забывать ни просьбы своей, ни беседы; а затем отпустил с миром, ничего уже не говоря о Языковой”.

Когда создавался Серафимо-Дивеевский женский монастырь, он был маленькой, еще не признанной ни светскими, ни духовными властями, общинкой, составленною из нескольких Бога ради живущих черничек, преимущественно крестьянского звания. Великого духа были эти первоначальницы будущей женской лавры, и великий подвиг веры и нищеты приняли они тогда на себя, эти чистые души. Участие преподобного Серафима в деле устроения и руководительства этой беспримерной в русских летописях женской обители достаточно известно всякому, интересовавшемуся житием этого всея России чудотворца.

Одними из первых насельниц Дивеевабыли две сестры – Прасковья и Марья Семеновны Милюковы, девушки крестьянского звания. С ними жила их родная племянница, дочь их брата Ивана, Елена, девочка лет шести.

За два года с небольшим – месяца так за три или за четыре перед исцелением Мотовилова – преподобный Серафим неожиданно велел двум сестрам Милюковым и другим бывшим с ними у него дивеевским монахиням привести к нему маленькую Елену.

“Помню, – рассказывала мне сама Елена Ивановна Мотовилова (она и была той маленькой девочкой Еленой), – привели меня к батюшке в его пустыньку, что стояла в Саровском лесу. Я еще тогда совсем маленькая была и только начинала учиться грамоте. Батюшка взял меня на руки, поставил меня на стол в своей келие, да и говорит тетке моей и другим с ней пришедшим сестрам:

– Кланяйтесь ей – по времени великая госпожа ваша будет!..

Они мне и поклонились: такая была вера в батюшкины слова. Тут он дал мне шесть азбучек.

– На, тебе, эти азбучки, – сказал он, – по времени они тебе пригодятся!

Были у меня в то время брат да сестра – стало-быть всего было нас трое. Для кого же – думали мы тогда – еще-то три? А вышла замуж за своего Мотовилова, и было у меня ровно шесть человек детей, которых всех по этим азбучкам-то и выучила”.

Припомним время беседы преподобного Серафима с Мотовиловым о преднареченной ему от Бога невесте. Беседа эта была в октябре месяце 1831 года. Елена Ивановна родилась 17 мая 1823 года.

“Преднареченной вам от Бога невесте теперь 8 лет и несколько месяцев, этак 3 или 4, а уж едва ли более 5 месяцев”, – говорил тогда батюшка.

Это ли не чудо прозорливости?.. И как же такой благодатный дар должен был действовать на восприимчивую душу Николая Александровича!..

В указанное время Мотовилов не имел еще никакого понятия ни о Дивееве, ни о той роли, которую с течением времени он должен был играть в судьбах этого последнего на земле жребия Царицы Небесной.

Восьмилетняя в то время девочка, Елена Милюкова, еще того менее могла подозревать, что когда-нибудь выйдет замуж, да еще за богатого дворянина, который в будущем не постоит ни перед чем, чтобы исполнить завет своего батюшки, и в мирском облике станет тем служкой Божией Матери и Серафимовым, каким он стал по дивному смотрению Божиему впоследствии.

Воспитываемая в то время в зарождающейся монастырской общине двумя тетками, отдавшими себя всецело на служение Богу и Пречистой, она готовилась на всю жизнь остаться в монастыре. Могла ли думать она, как “монастырка” воспитанная, – “быть великой госпожой” для воспитавшего ее Дивеева?!.. Разве только в смысле духовном…

XV

Как уже говорили мы, возможно частые свидания с божественным старцем стали для Мотовилова настоятельною потребностью духа. И старец, проникнув в глубь его душевную и видя способность его пламенного сердца загореться неугасимым огнем великой любви к Богу, все ближе, все теснее принимал его в свое общение. Горячий патриот, воспитанный в духе Православия, проникнутый беззаветной верностью престолу и родине на истовых началах русской государственности, Мотовилов не мог не скорбеть и не ужасаться того, с какою головокружительной быстротой и силой стали врываться в устои русской жизни и, главным образом, в руководящее ею сословие разрушительные принципы французской революции.

Декабрьские дни, обесславившие русское дворянство, терзали его сердце верного дворянина, готового живот свой положить за своего царя, за помазанника Божия. Грозный призрак масонства, которому Мотовилов приписывал тайное руководящее значение во всех наступивших в Европе и России смутах*, стоял перед его умственным взором с пламенеющим мечом отмщения за грехи вольнодумного общества, за главный его грех отступления от правой веры в Бога. Верное сердце трепетало за будущность родины.

______________________

* Насколько справедливы были опасения Мотовилова, читатель может убедиться из последних статей, вошедших в эту книгу.

______________________

Старец разделял его опасения и, одаренный великим даром изумительного прозрения, указывал ему те пути скорби, которые угрожают России, если она не покается в грехе надвигающегося отступления от Православия. События грядущего раскрывались старцем Мотовилову с ясностью панорамы, развертывающейся перед глазами изумленного сотаинника Серафима.

События Севастопольской войны, времена эмансипации, скорби Православной Церкви, даже время открытия своих мощей, которое наступит в царствование императора Николая, “в душе христианина” – по выражению преподобного, все это море пророческого прозрения в даль еще зарождающихся времен и событии захватывало дух и вело Мотовилова к преднамеченной ему цели служения Богу на том поприще, которое должно было быть ему указано преподобным Серафимом. Проявления силы и благости Божественного Промысла, действовавшего на глазах Мотовилова в преподобном с таким явным и несокрушимым могуществом, постепенно создавали в Мотовилове стойкость и пламенность веры такой, которой не могли противостоять уже никакие супротивные силы.

Для Николая Александровича наступало время исполнения третьего его сна, признанного преподобным Серафимом за сон пророческий. Назревало время борьбы за Православие, за Дивеев – дом Пресвятой Богородицы, за заветы батюшки отца Серафима. Наступало время страстного обличения, время подвига, тяжких испытаний, великих откровений, разрыва с победоносным миром и нестерпимой тяготы заушений, оплеваний – всей той муки сердечной, крест которой твердой и бестрепетной рукой был донесен Мотовиловым до своего праведного конца.

XVI

Разрушилось последнее звено, связывавшее Мотовилова с прежней его жизнью. Свойственная всякому человеку на первых ступенях веры немощь коснулась и Мотовилова. Так была сильна его любовь к Языковой, что вопреки предсказанию преподобного, он решился сделать ей предложение, и получил отказ. Это было в мае 1832 года. Языкову уже просватали за известного богослова, философа и поэта Хомякова.

Наказание Божие не замедлило постигнуть за неверие: Мотовилов тяжело заболел – у него вновь отнялись ноги.

В таком положении его привезли 3 сентября 1832 года в Сэров. Об этом он пишет так;

“Когда в мае месяце 1832 года поразила меня тяжкая душевная скорбь, то я снова подвергся болезни и отнятию по-прежнему ног. Страдавши в течение четырех месяцев, услыхал я об открытии в Воронеже св. мощей святителя Митрофана и о святости жизни тамошнего епископа Воронежского, Антония, почему и пожелал я ехать туда и пожить, по совету родных. Ближе на 200 верст было бы ехать через Пензу из Симбирского имения, но, помня великие милости Господни, через великого старца Серафима явленные мне, велел я везти себя через Саровскую пустынь в Воронеж. Хотел прежде всего ему первому заявить о моем втором бедствии, что и сделал я, приехав 3 сентября 1832 года в Саров. Когда же меня принесли к нему, то он отечески принял во мне участие и, несколько побеседовав со мной, сказал;

– Помолимся Господу, чтоб Он возвестил нам: мне ли по-прежнему исцелить вас или отпустить в Воронеж…

И когда на другой день я опять был принесен к нему, то он сказал мне:

– Не по Бозе сказал, убогий Серафим, вашему боголюбию, чтобы мне исцелить вас: Господь исцелит вас у мощей святителя Митрофана. Вот, батюшка, Господь и Божия Матерь, в сию ночь явившись мне, убогому, в семнадцатый или восемнадцатый раз, изволили открыть мне всю жизнь вашу от рождения и до успения. И, если бы Сам Господь не вложил персты мои в раны Свои гвоздинные и в пречистое ребро Свое, копнем пронзенное, я бы не поверил, что могут быть на земле такие странные жизни. И вся эта жизнь ваша будет исполнена таких причуд и странностей оттого, что у вас светское так тесно соединено с духовным и духовное со светским, что отделишь их нельзя.

– Батюшка! – спросил его Мотовилов. – Что значат слова ваши – до успения? Или я скоро умру?

– Нет, ваше боголюбие, не скоро вы умрете – вам еще надо быть пособником мне во исполнение всесвятой воли Божией. Успение – значит тихая, христианская кончина, которой вас Господь удостоит по истечения дней вашей земной жизни.

– Что же, батюшка, какая же будет моя земная жизнь? – спросил преподобного Мотовилов.

– Этого мне, убогому, не ведено открывать вашему боголюбию. Господь сказать изволил: “Рабам моим даю все здесь на земле востерпеть, а в жизнь будущего века перевожу их совершенно очищенными от всякие скверны плоти и духа, и хотя Ангел смерти и допускается до разрешения союзов тела их и души, но страдание смерти не прикоснется к их душам. Они умирают, точно как засыпают. Но ты ему не открывай всех обстоятельств его жизни, а только то, что дозволю, ибо, если он узнает все, и Я буду наказывать за грехи его, то он тогда может мне сказать: “Господи, за что же Ты меня наказываешь, когда устами раба Твоего, Серафима, Сам же предрек мне, что так-то и так согрешу”. А когда вздумаю Я награждать за правду его, им сделанную, то разве враг-диавол не будет иметь права дерзнувши так сказать: “Где эта правда Твоя, Господи, что Ты награждаешь его за ту правду, которую через Серафима Ты же ему Сам возвестил, что он ее непременно совершить; а ведь он верит Серафиму, как Самому Тебе, Господу Богу””. Вот, почему я, убогий, и открываю вам только то, что уже сказал вам… Так-то, ваше боголюбие: укоряеми – благословляйте, хулими – утешайтесь, злословими – радуйтесь! Вот наш путь с тобой!.. Претерпевай до конца – той спасется. Грядите с миром в Воронеж – там и исцелитесь!

Вот тут-то после последней своей беседы с Мотовиловым преподобный и заповедал ему служение Божией Матери в лице Дивеевской обители. Он призвал двух сестер Мельничной общины – Евдокию Ефремовну Аламасовскую, бывшую при явлении Божией Матери в день Благовещения 1831 года (впоследствии – монахиню Евпраксию) и Ирину Семеновну Зеленогорскую, бывшую впоследствии третьи начальницей, чтоб они могли засвидетельствовать другим слова его.

Вложив в руки Мотовилова правые руки сестер и придерживая их своими руками, отец Серафим заповедал, чтоб они не только сами после его смерти обо всем подробно рассказали Николаю Александровичу, что, и где, и как Божия Матерь заводила через него, но чтобы все сестры ничего от него не скрывали, потому что Божией Матери угодно, дабы Николай Александрович был назначен питателем обители. Затем преподобный, подтвердил, чтобы, по воле Царицы Небесной, Николай Александрович все знал об обители так же подробно, как известно ему самому. Обратясь же к Мотовилову, батюшка приказал ему, чтоб он был в свое время свидетелем всего, что делалось в Дивееве при “убогом Серафиме”, и засвидетельствовал, что даже все строение, найденное после смерти старца, выстроено не самопроизвольно им самим, а по назначению и указанию Царицы Небесной.

– И камешка одного я, убогий Серафим, самопроизвольно у них не поставил! – сказал батюшка, оканчивай свою речь.

“И давши мне заповедь о служении своим мельничным сиротам, – пишет Мотовилов, – батюшка отпустил меня с миром в Воронеж, куда я и прибыл девятнадцатый день сентября 1832 года, а потом в ночь на первое октября, на праздник Покрова Божией Матери, получил я от этой вторичной болезни совершенное и скорое исцеление молитвами Антония, епископа Воронежского и Задонского”.

XVII

Это было последнее свидание с преподобным. Воля Божия была объявлена, и с этого момента прежний Мотовилов умер для жизни колебаний и сомнений. Родился “непоколебимый в вере служка Божией Матери и Серафимов”.

Но высокое это и чрезвычайное звание, недоступное для простого смертного, не могло быть дано человеку без особых испытаний. Обилие чудес и знамений, свидетелем которых был Мотовилов, общение с великим светочем Православия, общение близкое по существу к сотаинничеству, вся та глубина великой тайны спасения, заключенная в благодати Божией, которая ему была открыта преподобным, величие, наконец, возложенной на него преподобным Серафимом миссии, – все это не могло не вызвать и величайших искушений со стороны исконного врага человеческого рода.

Дни Серафимовы близились к закату. Завет, данный преподобным Мотовилову, уже указывал на то, что и счет этим дням был известен великому старцу, и старец, зная угрозы будущего, нависшие над головой своего служки, отправляя его в Воронеж, как бы передал его с рук на руки другому великому воину Христовой рати. Этот воин был еще при жизни прославленный святостью жизни и чудесами архиепископ Воронежский и Задонский Антоний I Смирницкий.

В лице Антония Мотовилов нашел себе другого благодатного покровителя и заступника против той сатанинской силы, которая втайне уже против него ополчилась, чтобы помешать ему исполнить ту великую задачу попечения о Дивееве, которую возложил на него преподобный Серафим.

Божиим произволением Николай Александрович был задержан в Воронеже после своего исцеления. В покоях архиепископа, принявшего в нем сердечное участие и полюбившего его, он занялся собиранием материалов для составления жития и описания чудес святителя Митрофана. Из одной атмосферы истинной святости Господь перенес его в другую, исполненную благоухания Святого Духа Божиего.

Святитель Антоний ожидает исполнения времени, назначенного Богом, чтобы светом святости своей еще более просветить славу Воронежского края, уже сияющую в лице двух великих угодников Божиих, святителей Тихона и Митрофана.

К концу декабря 1832 года сердце Мотовилова, до того времени спокойное, стало тревожно. Святитель Антоний заметил это и спросил его, что с ним?

– Хочу ехать к батюшке Серафиму! – ответил Мотовилов. – Боюсь не застать его в живых, если промедлю.

Оставалось всего несколько дней до кончины преподобного.

Духом своим провидя бесплодность поездки, зная, что Мотовилов уже не застанет батюшки Серафима в живых, и опасаясь потрясения еще не вполне его окрепшего организма, святитель удержал его у себя до времени. Утром 2 января 1832 года, в день праведной кончины преподобного, в ранний час, Мотовилов, томимый предчувствием, вбежал к Антонию в его внутренние покои. Святитель не дал ему слова выговорить и встретил его такими словами:

– Сегодня ночью около двух часов я видел старца, похожего на Вассиана*. Старец этот пришел ко мне в великой славе, но лицо его было скорбно, и слезы текли по его ланитам.

______________________

* Известный иеросхимонах Киево-Печерской лавры, у которого был император Александр I.

______________________

– О чем ты, великий старец, так горько плачешь? – спросил я его. – В такой ты славе – тебе бы только радоваться, а ты плачешь!

– Не о себе плачу я – душа моя наслаждается радостью невыразимой; но есть у тебя здесь одна помещица – ее-то я оставил сегодня, и о ней-то так скорбит и плачет душа моя!

– Владыко! Вы мне не говорите, вы жалеете меня: не Вассиан к вам являлся сегодня ночью – это Серафим был у вас! Это он, это душа его являлась к вам сегодня: помещица – это душа моя грешная, о ней плачет мой батюшка, отходя ко Господу. Скажите, владыко, – умер Серафим?

– Да, – отвечал святитель. – Батюшка Серафим сегодня ночью умер. Его уже теперь не застанете!

– Ах, владыко, владыко! Зачем же вы меня удерживали, когда я так хотел туда ехать?..

– Вы бы его все равно не застали в живых; в три дня не доедешь от Воронежа до Сарова. Смиритесь – Богу так угодно!

– Владыко! Я сейчас еду.

– Ну, поезжайте с Господом.

В тот же день высокопреосвященный соборно отслужил по почившем панихиду, а четвертого января Мотовилов выехал из Воронежа и одиннадцатого прибыл в Саровскую пустынь через два дня после погребения о. Серафима.

XVIII

Велика была скорбь Мотовилова, когда по приезде в Саров он увидел только свеженасыпанную могилу, скрывшую от него навеки того, кого он на земле больше всего любил с тех пор, как убедился, что не для него расточаются светом утехи радости и земной славы.

Неутешная его скорбь тронула суровых монахов Саровских и “в большое утешение великой скорби моей, – пишет Мотовилов, – что я не удостоился поспеть к погребению отца Серафима, игумен Нифонт благословил меня тем самым Евангелием, которое во вседневном употреблении у великого старца Серафима было в течение трех с половиной последних лет его жизни, имеющее сзади на переплете обгоревшее немного место в день его кончины; также образом Божией Матери Жизнодательницы, небольшим, на кипарисе, тем самым, которым его благословила родительница его при дозволении навсегда остаться в Сарове. Мне отдали еще ту самую книжку – “Алфавит духовный””, с недостающими с начала несколькими листами, по которой он сам, великий старец Серафим, учился духовной жизни, и, из двух крестов, всегда бывших на нем, маленький крест, вырезанный его руками и обложенный серебром того старинного серебряного рубля, который дала ему его матушка, отпуская его в Киев на богомолье и который был на нем”.

Мотовилов тогда же купил дальнюю пустыньку отца Серафима и вместе с ближней, уступленной Саровом Дивееву, перевез ее к сиротам батюшки.

Это были первые шаги Николая Александровича на пути пожизненного послушания, наложенного на него старцем. При его посредстве большая часть святыни, оставшейся после преподобного, была передана в собственность неутешных дивеевских сестер.

Но с этих первых шагов его на поприще служения Дивееву начались на него и нападения вражьи. Сила этих нападений была так велика, что, не имей мы свидетельства об искушениях такого рода в житиях святых угодников, казалось, трудно было бы поверить, что такая сила предоставлена Богом врагу нашего спасения.

Создавался последний на земле оплот веры, последний дом Богородицы, до которого в последние времена не посмеет коснуться рука антихриста. Как же было не восстать врагу нашего спасения?

И с какою яростью произошло это восстание!

XIX

Составитель “Летописи Серафимо-Дивеевского женского монастыря”, вдохновенный отец архимандрит Серафим (Чичагов)1 вскользь коснулся этого страшного момента жизни Мотовилова. Он пишет так: “Николай Александрович Мотовилов, человек горячего и искреннего сердца, был в то время холост и дабы действительно послужить памяти отца Серафима и исполнить его заповедь относительно Дивеева, решился сам поехать на родину великого старца в Курск, собрать сведения о детстве и юношестве его, а также посетить Киево-Фроловский монастырь и расспросить о монашествовавшей в нем Агафий Семеновне Мелыуновой, основательнице Казанско-Дивеевской общинки… Мотовилов все добытые сведения о родителях отца Серафима в городе Курске и о самом великом старце передал по возвращении из путешествия Ивану Тихонову,* который и пользовался этим при издании сказаний о подвигах отца Серафима”.

______________________

* Теперь [в момент написания книги] епископ Кишиневский.

______________________

“Зато эта поездка, – пишет отец Чичагов, – имела весьма дурные последствия для самого Николая Александровича: он беспричинно заболел сильным нервным и душевным расстройством. Так как лекарственные средства не помогали ему, то Николай Александрович поехал опять в Воронеж к архиепископу Антонию, который признал, что болезнь произошла по попущению Божию от врага, иpлившего на него свою месть за труд, послуживший к прославлению великого угодника Божия, отца Серафима. В продолжение нескольких месяцев он излечился совершенно, будучи часто причащаем Христовых Тайн святителем Воронежским Антонием”.

______________________

* Послушник Саровский. Интересующиеся могут иметь о нем подробные сведения в летописи Серафимо-Дивеевского монастыря.

______________________

В действительности же, это вражье нападение было несравненно страшнее и длительнее. Я опишу его с рукописи Мотовилова, у меня хранящейся и найденной среди такого хлама старых хозяйственных счетов, что можно было ее легко не заметить, как, вероятно, и не заметил ее отец архимандрит.

Как-то раз в беседе с преподобным Серафимом коснулся разговор о вражьих нападениях на человека. Светски образованный Мотовилов не преминул, конечно, усомниться в реальности явлений этой человеконенавистнической силы. Тогда преподобный поведал ему о своей страшной борьбе в течение 1001 ночи и 1001 дня с бесами и силой своего слова, авторитетом его святости, в котором не могло быть и тени лжи или преувеличения, убедил Мотовилова в существовании бесов не в призраках или мечтаниях, а в самой настоящей горькой действительности. Пылкий Мотовилов так вдохновился повестью старца, что от души воскликнул:

– Батюшка! Как бы я хотел побороться с бесами!..

Батюшка Серафим испуганно перебил его:

– Что вы, что вы, ваше боголюбие! Вы не знаете, что говорите. Знали бы вы, что малейший из них своим когтем может перевернуть всю землю, так не вызывались бы на борьбу с ними!

– А разве, батюшка, у бесов есть когти?

– Эх, ваше боголюбие, ваше боголюбие, и чему только вас в университете учат?! Не знаете, что у бесов когтей нет. Изображают их с копытами, когтями, рогами, хвостами, потому что для человеческого воображения невозможно гнуснее этого вида и придумать. Таковы в гнусности своей они и есть, ибо самовольное отпадение их от Бога и добровольное их противление Божественной благодати из Ангелов света, какими они были до отпадения, соделало их ангелами такой тьмы и мерзости, что не изобразить их никаким человеческим подобием, а подобие нужно – вот их и изображают черными и безобразными. Но, будучи сотворены с силой и свойствами Ангелов, они обладают таким для человека и для всего земного необоримым могуществом, что, как и сказал я вам, малейший из них своим когтем может перевернуть всю землю. Одна Божественная благодать Всесвятого Духа, втуне даруемая нам, православным христианам, за Божественные заслуги Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа, одна она делает ничтожными все козни и злоухищрения вражий!

Жутко стало тогда Мотовилову. Тогда под защитой преподобного он мог не бояться злобы сатанинской. Но легкомысленно-дерзкий вызов по попущению Божию не остался без последствий: он был принят.

Вот о том-то и плакала душа преподобного, когда явилась в час своего разлучения с телом великому архиепископу.

XX

По кончине преподобного Серафима, Мотовилов вскоре уехал в Воронеж просить благословения высокопреосвященного Антония на поездку в Курск, чтобы собрать сведения о родителях своего благодетеля и о жизни его в Курске и тем положить основание трудам своим по составлению его жития. Одновременно с этим трудом он по поручению владыки должен был заняться составлением службы и акафиста святителю Митрофану.

Решивши посвятить себя делу служения Божией Матери и преподобному Серафиму, Мотовилов не мог скинуть со своей души тяготения к светской жизни и семейным радостям: он помнил предсказание отца Серафима о предназначенной ему невесте и об ее красоте и, не зная ее, ожидал ее. Но не разрывая с миром и все-таки идя по пути духовного совершенствования, он не мог обойтись без духовного руководителя.

Серафима заменил Антоний. Не изменив своей вере в своего батюшку, он отдался руководительству другого святого подвижника.

На поездку Мотовилова в Курск высокопреосвященный не сразу согласился и долго отговаривал его ехать, просил повременить и заняться лучше разбором рукописных и иных сведений о житии чудесах святителя Митрофана, нужных для составления ему службы. Владыка прозревал страшную беду, грозящую Мотовилову во время этой поездки и хотел отдалить ее от Николая Александровича. Но пылкий и скорый на решения служка Серафимов и слышать не хотел об отсрочке своей поездки и медлил только, ожидая, что владыка смилостивится и отпустит, видя его нетерпение.

Пришел, видно, час воли Божией, и владыка, наконец, благословил поездку в Курск нетерпеливого Николая Александровича, но благословил как-то нехотя, с тугой сердечной.

XXI

Немного удалось собрать Мотовилову сведений в Курске. Близкие родные, помнившие детство и юность преподобного, кто перемер, кто отозвался забвением. Даже дом, в котором родился и воспитывался преподобный, был разрушен, и на месте его выросли новые постройки. Нашелся один старик, сверстник батюшки, который и дал ему сведения, вошедшие теперь во все издания жития преподобного. Поездка в Курск и пребывание в нем было вполне благополучное. Гроза ждала на возвратном пути в Воронеж.

На одной из почтовых станций по дороге из Курска Мотовилову пришлось заночевать. Оставшись совершенно один в комнате проезжающих, он достал из чемодана свои рукописи и стал их разбирать при тусклом свете одинокой свечи, еле освещавшей просторную комнату. Одной из первых ему попалась записка об исцелении бесноватой девицы из дворян, Еропкиной, у раки святителя Митрофана Воронежского.

“Я задумался, – пишет Мотовилов, – как это может случиться, что православная христианка, приобщающаяся Пречистых и Животворящих Тайн Господних, и вдруг одержима бесом и притом такое продолжительное время, как тридцать с лишним лет”. И подумал я: “Вздор! Этого быть не может! Посмотрел бы я, как бы посмел в меня вселиться бес, раз я часто прибегаю к таинству святого причащения!..” И в это самое мгновение страшное, холодное, зловонное облако окружило его и стало входить в его судорожно стиснутые уста.

Как ни бился несчастный Мотовилов, как ни старался защитить себя от льда и смрада вползающего в него облака, оно вошло в него все, несмотря на все его нечеловеческие усилия. Руки были точно парализованы и не могли сотворить крестного знамени, застывшая от ужаса мысль не могла вспомнить спасительного имени Иисусова. Отвратительно-ужасное совершилось, и для Николая Александровича наступил период тягчайших мучений. В этих страданиях он вернулся в Воронеж к Антонию. Рукопись его дает такое описание мук:

“Господь сподобил меня на себе самом испытать истинно, а не во сне и не в привидении три геенския муки. Первая – огня несветимого и неугасимого ничем более, как лишь одной благодатью Духа Святого. Продолжались эти муки в течение трех суток, так что я чувствовал, как сожигался, но не сгорал. Со всего меня по шестнадцать или семнадцать раз в сутки снимали эту геенскую сажу, что было видимо для всех. Престали эти муки лишь после исповеди и причащения Святых Тайн Господних молитвами архиепископа Антония и заказанными им по всем сорока семи церквам Воронежским и по всем монастырям заздравными за болящего боярина раба Божия Николая ектениями.

Вторая мука в течение двух суток – тартара лютого геенского, так что и огонь не только не жег, но и согревать меня не мог. По желанию его высокопреосвященства я с полчаса держал руку над свечой, и она вся закоптела донельзя, но не согрелась даже. Опыт сей удостоверительный я записал на целом листе и к тому описанию рукой моей и на ней свиной сажей мою руку приложил. Но обе эти муки причащением давали хоть мне возможность пить и есть, и спать немного я мог при них, и видимы они были всем.

Но третья мука геенская, хотя на полсуток еще уменьшилась, ибо продолжалась только полтора суток и едвали более, но зато велик был ужас и страдание от неописуемого и непостижимого. Как я жив остался от нее! Исчезла она тоже от исповеди и причащения Святых Тайн Господних. В этот раз сам архиепископ Антоний из своих рук причащал меня оными. Эта мука была – червя неусыпаемого геенского, и червь этот никому более, кроме меня самого и высокопреосвященнейшего Антония, не был виден; но я при этом не мог ни спать, ни есть, ни пить ничего, потому что не только я весь сам был преисполнен этим наизлейшим червем, который ползал во мне во всем и неизъяснимо ужасно грыз всю мою внутренность и, выползаючи через рот, уши и нос, снова во внутренности мои возвращался. Бог дал мне силу на него, и я мог брать его в руки и растягивать. Я по необходимости заявляю это все, ибо недаром подалось мне это свыше от Господа видение, да и не возможет кто подумать, что я дерзаю всуе Имя Господне призывать. Нет! В день Страшного суда Господня Сам Он Бог, Помощник и Покровитель мой, засвидетельствует, что я не лгал на Него, Господа, и на Его Божественного Промысла деяние, во мне им совершенное”.

Вскоре после этого страшного и недоступного для обыкновенного человека испытания, Мотовилов имел видение своего покровителя, преподобного Серафима, который утешил страдальца обещанием, что ему дано будет исцеление при открытии мощей святителя Тихона Задонского и что до того времени вселившийся в него бес уже не будет его так жестоко мучить.

Только через тридцать с лишком лет совершилось это событие, и Мотовилов его дождался, дождался и исцеления по великой своей вере.

XXII

Адские, в буквальном смысле этого слова, муки Мотовилова, в облегчении которых принимал такое деятельное участие святой муж архиепископ Антоний, приблизили его окончательно к высокопреосвященному. Антоний полюбил его истинно отеческой любовью.

Эта любовь, эта интимность общения, которыми дарили Мотовилова два великих светильника Русской Православной Церкви – Серафим и Антоний, из которых один уже стал молитвенно признаваемым преподобным, одно это служит неопровержимым доказательством, что в Мотовилове Россия утратила необыкновенного по духовной силе человека, не только не использовав этой силы, но вдосталь при жизни его наглумившись над многострадальным ее обладателем. А силы эти были заключены в непоколебимой, пламенной вере чисто исповеднического характера и огненной любви к престолу и родине.

Богатырский организм Мотовилова горел и на медленном огне сгорал от пожиравшего его пламени, зажженного сердцем, негодующим на видимое ему отступничество руководителей России от праведной веры отцов и от преданности престолу. Его не могло утешить пророчество, что “всему надлежит быть”, он грудью стал против всего “сего”, всем своим богатырским телом он лежал на пороге той открытой двери, через которую ломилась в Россию вся та вражья рать, которую несмысленные современники принимали за Ангелов света, несших им будто бы великие идеи – свободы, равенства и братства, в действительности же – горе, смерть и разрушение.

Как было не признать тогда им, обольщенным вражьими видениями, в человеке, удостоенном величайших откровений, того “сумасшедшего”, которым они его ославили.

Теперь Серафимова святость – ему защита. Но в то время ему суждено было испить чашу горечи до дна, и он ее бестрепетно выпил, ни разу не поступившись ни верой своей, ни убеждениями.

Сердце обливается кровью, когда видишь в разрозненных бумагах его то там, то сям душу терзающие восклицания: “Христианин есмь! Слышите ли вы все?.. Аз христианин есмь!..”

Так восклицали только мученики первой зари христианства в ответ на подобные и жестокие крики торжествующего язычества: “Cristianos ad leones!” – “Христиан – ко львам!”

Велика же была эта мука человеческая, что бумаге одной поверялась в таких криках душевного терзания! Воздадут они за Мотовилова в страшный день судный!..

Близость к Антонию, общение с ним в духе, враждебно настроенный к исповеднику мир заставляли Мотовилова все свободное от хозяйственных забот и хлопот о быстро развивающемся Дивееве* время отдавать высокопреосвященному. Шестьсот верст от Симбирского его имения, Цыльны, до Воронежа не были для него препятствием да и вообще его душа не признавала никаких препрепятствием, да и вообще его душа не признавала никаких препятствий в исповедании своей любви и веры.

______________________

* Значение Мотовипова для Дивеева достаточно выяснено в летописи. Приложенный к этой летописи его портрет с надписью “Благодетель Дивеевского монастыря” с достаточной силой указывает, что завет о. Серафима был им исполнен до конца.

______________________

XXIII

Однажды, в конце шестой недели Великого поста, Мотовилов был в Сарове у игумена Нифонта. Приближалась ни ранняя, ни поздняя Пасха. На дворе стояло в разгаре весеннее распутье, но вода еще в реках и озерах не трогалась. Чего-то добившись для Дивеева от игумена (тогда Саров принимал еще материальное участие в его судьбах), Мотовилов на радостях с места собрался в Воронеж к Антонию встречать Пасху.

– Безумие! Куда едешь в такую непогодь? Ведь тебя зальет по дороге водой! – воскликнул ужаснувшийся игумен, добро расположенный к Николаю Александровичу.

– Меня Антоний будет ждать. А лошади-то у меня вы сами знаете – какие,* – объявил Мотовилов и тут же велел запрягать и уехал в Воронеж.

______________________

* Мотовиловский конный завод был в свое время весьма известен в Симбирской губернии. Шестерик был им поднесен государю Николаю в подарок, за что Мотовипов был одарен чудным бриллиантовым перстнем из государева кабинета.

______________________

Мотовиловские кони не выдали, и в Великую субботу часам к двум или трем дня он уже был в верстах в сорока или пятидесяти от Воронежа, в с. Княж-Байгора. Для сокращения пути ему надо было переезжать ниже прудовой плотины. Вешняя вода уже ломала лед и напирала на плотину. Крестьяне отговаривали переезжать по этому месту, утверждая, что плотину сейчас спустят, и советовали ехать в объезд. Ехать в объезд – значило опоздать к заутрени…

– Чего раздумывать! С Богом, пошел под плотиной! – крикнул Мотовилов.

– Да, пошел скорей!

Кони рванулись и стрелой помчались к другому берегу.

Не успели сани долететь до половины опасного пути, как спустили воду, и вода отвесной стеной сажени в три вышиной налетела на Мотовилова и покрыла его, кучера, и тройку; Мотовилов успел только крикнуть:

– Святитель Митрофан, спасай! И больше уже ничего не помнил.

Очнулся он уже на другом берегу. Взмыленная тройка тяжело носила боками, с которых ручьем текла вода. Кучер весь мокрый стоял около саней и расталкивал потерявшего сознание барина. Сани были полны воды.

Опрокинули сани, отлили воду, обтерли чемодан и опять:

– Пошел скорее – к заутрени опоздаем!

Но к заутрени Мотовилов не опоздал. Обмерзлый и обледенелый, он входил в покой архиепископа как раз в тот момент, когда владыка уже шел в церковь. Владыка его встретил словами:

– Святитель Митрофан мне возвестил чудесное спасение ваше и что вы прибудете к нашей заутрени. Переодевайтесь скорее и идем вместе воздать хвалу Господу Богу за избавление ваше от наглой смерти!

Чемодан с вещами Мотовилова оказался внутри сухим.

XXIV

Эта заутреня памятна осталась Мотовилову. За литургией, которую служил архиепископ Антоний, он с умилением и ужасом видел его окруженным светом немерцающего сияния и, когда владыка выходил из алтаря благословлять народ и произносить молитву о вышнем благословении насажденного Господней десницей Его винограда, видел из уст Антония исходящий пламень в виде огненного языка, устремляющегося на служащих и на молящихся и окутывающего каждого из них своим неизреченным светом. Но не все удостаивались прикосновения этого дивного пламени: некоторые, до которых пламень касался, светлели и начинали сиять тем же светом, что и владыка; других этот Божественный пламень обходил, и они чернели, как уголь. В числе сослужащих был один протоиерей – его Мотовилов видел как бы всего опоясанным, как свивальниками, черными полосами. “Вид его, – пишет Мотовилов, – был как зебра, и впоследствии вскоре этот протоиерей был изобличен в каких-то дурных деяниях и извергнут из сана”.

“На небе был я или на земле в эту Божественную службу, того я не знаю – Бог знает”, – вспоминает в великом восхищении Божий раб, Николай Александрович.

Во время богослужения архиепископ Антоний раза два проникновенно взглядывал на Мотовилова, и милостивый его взор точно вопрошал его:

“Видишь ли ты явления Божественной благодати, подаваемые истинно верным?”

И взор Мотовилова отвечал: “Вижу, устрашаюсь и в велием благоговении безмерно радуюсь!”

Кто же мог верить в то время свидетельствам Мотовилова?! Надвигалось предверие шестидесятых годов: дух материализма уже зрел в воздухе – для него подвижников не существовало, и Мотовилов для него был или лжец, или сумасшедший. Но лжеца все же надо было опровергать, а сумасшедшего стоило ли?

После этой службы на Светлое Христово Воскресение оба сотаинника – великий архиерей и мирянин Мотовилов – две ночи не спали, проведя их в духовной беседе о совершившемся и о других тайнах дивного о грешных людях Божественного смотрения.

Куда девались записки об этих полных благодати ночах, мне неизвестно. В ворохе бумаг, доставшихся мне для рассмотрения, я этих записок не нашел. А они должны были быть…

XXV

Настало, наконец, время исполнения пророчеств преподобного Серафима о сочетании браком Николая Александровича с преднареченной ему от Бога невестой. В хлопотах о Дивеевском монастыре, часто его посещая, он в одну из своих поездок заболел и вынужден был около года пролежать в своем доме в селе Дивееве, вблизи монастыря. За эту болезнь он узнал свою невесту. Это была, как уже мы выше говорили, племянница двух великих духом дивеевских монахинь, Марии и Прасковьи Семеновых Милюковых, в то время семнадцатилетняя красавица, Елена Ивановна. Она жила в монастыре, носила “черненькое”, но обетов послушания и монашества не принимала.

Как произошло это сближение, мне неизвестно, да я и не допытывался узнавать, несмотря на то, что имел возможность в беседах с Еленой Ивановной расспросить ее об этом: любовь – цветок нежный, касаться его может только близкая и тоже нежная рука; тем более нежен засушенный цветок пережитой старой любви – как легко неосторожным движением осыпать его поблекшие лепестки!.. Но не трудно догадаться, на какой почве произошло это сближение: любовь к Серафиму, любовь к Дивееву – эти два чувства соединили в одну супружескую любовь сердца Николая Александровича и Елены Ивановны, и свадьба их состоялась в 1840 году при обстоятельствах, во всем согласных с предсказанием преподобного Серафима.

Желание Мотовилова исполнилось – Елена Ивановна была в полном смысле слова “как монастырка воспитана”.

Эта свадьба еще более прикрепила Мотовилова к Дивееву: воспоминания детства и вся родня Елены Ивановны остались в этом дивном приюте Царицы Небесной, и он стал еще милее, еще ближе сердцу Николая Александровича.

Но мир не простил ему этой свадьбы, как не прощал ему ничего в его жизни; Николай Александрович с Дивеевым и нарождающейся семьей остался совершенно одинок на белом свете.

Так Серафим с отеческой любовью искоренял в нем все светское, жалостливо, но неуклонно ведя его к одному духовному.

А миру было над чем посудачить и было чем по поводу этой свадьбы оттолкнуть от себя Мотовилова. Зато в лице жены он нашел себе полноту радости жизни – это была ему “истинная и по праотцу Адаму, и по Господе Иисусе Христе сестра”.

XXVI

После свадьбы молодые переселились на постоянное пребывание в Цыльну, симбирское имение Мотовилова.

Душевная болезнь, как теперь принято называть тяжкий недуг, которым страдал Николай Александрович, ни в чем не проявлялся, по крайней мерено проявлялся в той мучительной форме, которою он страдал в Воронеже. Только какая-то неотступная тоска грызла его по временам, всякий приступ которой облегчался Святыми Тайнами и благочестивыми поездками в дальние и ближние монастыри – в Киев, Воронеж, Задонск, Саров и Дивеев. Это были излюбленные места его усердных паломничеств. Но и другие святые места святой Руси привлекали его боголюбивую душу. Недаром преподобный Серафим его называл “ваше боголюбие”. Где только не пребывал за свою христианскую жизнь, кого только не перевидал этот горевший верой человек!.. Второй его благодетель, Антоний Воронежский, мирно почил в Господе.

Но, сирота в миру, Мотовилов не оставался сирым в мире духовного совершенствования: в тесном общении он жил, можно сказать, со всеми истинными столпами Православия того времени.

Не на высотах иерархии искал он их, а в пустынях, вертепах и пропастях земных. Там, в сокровенной, таинственной тишине, незримой враждебному миру, во внутренней пустыне монастырской ограды, находил он тех безвестных тружеников великого христианского духа, которых весь мир недостоин, и которыми еще и доселе сияют мало кому видимые, скромные насельники и насельницы православных русских монастырей.

В свободное от разъездов по делам Дивеева или по богомольям время Мотовилов отдавался воспоминаниям о Серафиме: и если в настоящее время могло быть так подробно и тщательно составлено житие преподобного, то этим Православие более всего обязано Николаю Александровичу. Служа Дивееву, он не уставал служить и Серафиму.

В таинственной глубине века между тем зарождались тяжелые для России события – приближалась Севастопольская война.

Мотовилов по своему отнесся к народному бедствию: кто хотел и кто не хотел слушать, он всем говорил, что настало время покаяния, что “фиал гнева Господня” готов излиться на Россию за измену всем отечественным устоям и, главным образом, за измену Православию. На него смотрели как на безумного и в глаза и за глаза высмеивали, и, как могли, оскорбляли.

При первом выстреле, направленном на севастопольские бастионы с вражеских кораблей, он послал государю, для отправки в Севастополь, копию иконы Божией Матери “Радости всех радостей”, перед которой всю жизнь молился и в молитвенном подвиге скончался преподобный Серафим, и в горьком предчувствии ждал гнева Божиего. События доказали, что Мотовилов не ошибался.

В записках Мотовилова мне пришлось найти чрезвычайно интересный эпизод из эпохи Севастопольской обороны, оставшийся совершенно неизвестным. Дух времени пытался утаить его от служащего ему рабски мира. Умер великий государь Николай Павлович.

Севастопольская война уже кончилась. Настали великие дни коронации Императора Александра II. Мотовилов был в числе других дворян выбран в депутацию от Нижегородского дворянства на коронационные дни в Москву. На одном из вечеров у князя Ивана Феодоровича Звенигородского ему довелось встретиться с одним из героев Севастопольской обороны, адмиралом Петром Ивановичем Кислинским. Мотовилов не преминул поинтересоваться, что сталось с посланной им покойному государю иконой, и была ли она доставлена в Севастополь. Кислинский ему ответил:

– Икона Божией Матери была от государя прислана, но наш светлейший* на нее не обратил никакого внимания, и она долгое время хранилась в каком-то чулане, пока сам государь не запросил, куда она помещена. Тогда ее разыскали и поставили на Северную сторону, и только Северная сторона, как вам известно, и не была взята неприятелем. Да чему вы удивляетесь? У нас еще и не такие дела делывались… Как-то раз я был у светлейшего, и мы с ним засели играть в шахматы. Вдруг входит адъютант и докладывает, что явился гонец от архиепископа Херсонского Иннокентия и хочет видеть главнокомандующего. Не отрываясь от игры, светлейший сказал:

______________________

* Князь Меньшиков.

______________________

– Спросите у него, что ему нужно?

– Гонец сказал, что ему нужно лично видеть вашу светлость!

– Ну, зовите! Вошел гонец.

– Что тебе нужно? – спросил главнокомандующий.

– Владыко прислал меня доложить вашей светлости, что он прибыл к Севастополю с чудотворной иконой Кашперовской Божией Матери и велел просить встретить ее, как подобает, у врат севастопольских. Владыко велел сказать: се Царица Небесная грядет спасти Севастополь.

– Что, что? Как ты сказал? Повтори!

– Се Царица Небесная грядет спасти Севастополь!

– А! Так передай архиепископу, что он напрасно беспокоил Царицу Небесную – мы и без Нее обойдемся!

Так закончил светлейший свой разговор с гонцом архиепископа. А дальше вот что было: ответ этот был передан Иннокентию во всей тяжести его грубой и кощунственной формы.

Тогда владыка решил: “Нас не принимают, так мы сами пойдем!” И велел везти святую икону впереди себя на бастионы.

Вдруг ему объявляют, что икона нейдет, что лошади стали. “Понесем тогда”, – сказал владыко. Но икона не дала себя нести дальше Северной стороны. Ее нельзя было сдвинуть с места. Видя это чудо, отслужили Царице Небесной молебен на Северной стороне, и владыка увез икону обратно.

Каково это было слышать пылкому сердцем Мотовилову!*

______________________

* Нечто подобное совершилось и в минувшую несчастную Японскую войну с иконой Царицы Небесной “На двух мечах”, предназначенной видением и верой жертвователей для защиты Порт-Артура. Порт-Артур так и не видал в стенах своих этой иконы.

______________________

XXVIII

Пришли, наконец, и шестидесятые годы. Состоялось долгожданное православно верующей Россией торжество открытия св. мощей святителя Тихона Задонского.

В день открытия, за литургией, Мотовилов стоял в алтаре, молился и горько плакал о том, что Господь ему не посылает того исцеления, которого по обещанию преподобного Серафима ждала его измученная душа. Во время пения Херувимской он взглянул на горнее место и увидел на нем святителя Тихона. Святитель благословил плачущего Мотовилова и стал невидим.

Мотовилов сразу почувствовал себя исцеленным.

Кто опишет радость исполнившейся веры?!

С этого момента Мотовилов уже не принадлежал себе, а отдал всего себя на служение Богу. Сменявшиеся на его глазах события внутренней русской жизни хоть и огорчали его, хоть все по-прежнему он ненавидел ото всей своей души возмущавший его дух времени, которого он никогда иначе не называл, как “духом антихриста, близ грядущего в мир”, но миру уже он почти перестал досаждать своими обличениями и пророчествами. Только один раз не вытерпело горячее Мотовиловское сердце.

Справляли “лучшие люди” открытие новых тогда земских учреждений, конечно, справляли, как водится, пышным обедом. Мотовилов был на этом обеде. Слушал он, слушал витиеватые речи только что народившихся ораторов губернских парламентов, да вдруг как вскочит с бокалом в руке:

– Высоко поднимаю я свой бокал за скорейшую погибель того учреждения, которого основание вы так торжественно празднуете. Не погибнет оно, так погубит оно Россию. Высоко поднимаю я бокал, чтобы мельче разбить его оземь, чтобы не мог никто сказать: “Я пил из Мотовиловского бокала за гибель России!”

Разбил бокал и ушел с праздничного обеда.

Так завершилась вся политическая карьера последнего из могикан старого дворянского русского духа.

Последние годы своей жизни Мотовилов окончательно предался странничеству.

По всему простору Руси великой видели его красную шубку. Так и звали его: “барин в красной шубке”. От Тихона к Митрофану, от Серафима к канавке Царицы Небесной в Дивеев, от Антония и Феодосия к Александру Невскому, – по всем святым местам, с жаждой, неутолимой жаждой святыни, переходил и переезжал этот служка Божией Матери и Серафимов.

С годами то, что люди называли в нем странностями, увеличивалось все более и более. По Дивееву, который он любил до самозабвения, во всякую погоду – в мороз ли, в дождь, в солнцепек, всегда ходил он с непокрытой головой, считая священным долгом хоть раз в сутки обойти всю канавку Царицы Небесной. Когда случалась гололедица и ходить по довольно высокому валу этой канавки было невозможно, он становился на четвереньки и так на четвереньках и шел по этому святому для него месту, по которому, как говорил преподобный Серафим, прошли стопочки Самой Царицы Небесной.

Одни над ним смеялись, и таких было много, чересчур даже много; ну а были и такие, которые умиленно плакали. Кто как понимал, конечно.

Христа ради юродивая, дивеевская блаженная, великая раба Божия, Пелагия Ивановна Серебренникова, его считала своим и звала его Николкой.

– Безумный ты, Николка! Такой же безумный, как и я! – говаривала ему блаженная. И любила же она его!

В марте или в апреле 1878 года, как-то утром, Мотовилов рассказал Елене Ивановне свой сон:

– Видел я сегодня, матушка, во сне Царицу Небесную. Милостиво она так на меня взглянула, да и говорит мне: “Напиши-ка в Задонск к Зосиме*, чтоб он выслал тебе точную копию Моей иконы, которая служит запрестольным там образом. Когда ты ее получишь, то я тебя поведу по таким святым местам, которые ты еще не видал, и покажу тебе таких святых угодников Божиих, о которых ты и не слыхивал.

______________________

* Зосима – наместник и игумен Задонского монастыря в семидесятых годах прошлого столетия.

______________________

– Вот, матушка, и думаю я написать наместнику и игумену задонскому – пусть вышлет мне эту икону.

– Куда ж ты ее денешь? Ведь у нас вся образная увешана иконами! – отвечала ему Елена Ивановна.

– Куда-нибудь да денем!

Так и написал Зосиме. На это письмо Зосима, приятель Николая Александровича, отвечал так:

“Знаю я, что у тебя места в образной уже нет. Образ большой и, прости, выслать тебе его не могу”.

“Опечалился тут мой Мотовилов, – рассказывала мне Елена Ивановна. Но не прошло и недели, опять письмо от Зосимы: просит прощения за отказ и пишет, что не успел он отправить письма своего с отказом, как в следующую же ночь увидал во сне Царицу Небесную, с угрозой ему выговаривающую, как он смел не исполнить мотовиловской просьбы. “Икона, – так пишет он, – тебе вышлется, как только мы ее напишем”.

Получили мы икону эту в июле месяце. Место ей нашел-таки мой Мотовидов. Смотрю – начал он класть под икону эту деньги. Завернет в бумажку и положит. Так и день, и другой, и третий. Ну, думаю я, собирается, стало быть, к святым местам, денег набирает. Так прошло времени немало, а он все никуда не едет. Как-то раз вошла я в комнату, где висела эта икона: глядь – на полу валяются те деньги, что он столько времени собирал. Я и кричу ему:

– Николай Александрович, а, Николай Александрович! Так будешь собирать деньги, ехать будет ко святым местам не на что!

Пришел он на мой зов, собрал деньги, пересчитал; как будто побледнел немного, но не сказал ничего и спрятал деньги в стол. Прошло после этого немного времени, заболел мой Мотовилов, лег в постель и стал все хиреть и хиреть – доктора и болезни никакой определить не могли, а через девять дней и умер; не умер, а заснул тихо, тихо, как ребенок. В день кончины и Тайн Святых причастился. Тут только поняла я, что это были за святые места и Божий угодники, которых обещала ему показать Царица Небесная.

За три дня до смерти застала я его утром такого веселого, такого радостного.

– Видел я, – говорит, – наш двор полон – все мои святые благодетели у нас на дворе собрались. Вот радость-то!

А на третий день скончался. Похоронили мы его в Дивееве и, кажется мне, сколько собрал Мотовилов мой денег под образом, столько и стоили мне его похороны”.

Такой рассказ я слышал от Елены Ивановны.

А вот, что я слышал от келейницы покойной дивеевской игумений Марии, матери Елизаветы: “Николай Александрович, уезжая перед своей смертью в Симбирскую губернию в свое имение, был совершенно здоров. Прощаясь с нами, сказал: “Ну, прощайте, матери! Бог даст, хоть бочком да протащите меня к себе”. Мы в этих словах усмотрели, что Николай Александрович говорит о жизни будущего века, про уготованные Богом Дивееву обители. А вышло, что он свою смерть предрекал. Привезли его хоронить к нам по его завещанию. Хотели внести в наш Рождественский храм, а фоб-то был большой и не мог войти в двери храма – они, ведь, у нас, знаете, узкие, и пришлось внести “бочком”, так бочком и протащили”.

Кончина Мотовилова случилась 14 января 1879 года. К этому времени в Дивееве ждали икону Нерукотворенного Спаса, которую должен был прислать с войны брат одной из дивеевских монахинь. Монахиня эта все бегала к блаженной Пелагее Ивановне, узнавать, скоро ли привезут икону. О Мотовиловской болезни в Дивееве не знали.

– Вот подожди: сперва Ни колку привезут, а там и икону, – отвечала блаженная.

Так и вышло, тело Николая Александровича Мотовилова, служки Божией Матери и Серафима, привезли для погребения в Дивеев, а за ним привезли и икону. Так окончилась многострадальная жизнь. Такова история Мотовилова.

Блаженный он был, блаженно и умер.

Кто посмеется над этой историей, а кто, может, и горько задумается. О, как бы я желал задуматься над этой историей моему читателю!

ДУХ БОЖИЙ, ЯВНО ПОЧИВШИЙ НА ОТЦЕ СЕРАФИМЕ САРОВСКОМ В БЕСЕДЕ ЕГО О ЦЕЛИ ХРИСТИАНСКОЙ ЖИЗНИ С СИМБИРСКИМ ПОМЕЩИКОМ И СОВЕСТНЫМ СУДЬЕЙ НИКОЛАЕМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ МОТОВИЛОВЫМ

(Из рукописных воспоминаний Н.А. Мотовилова)

За месяц до высочайшего повеления об ускорении производящегося в Святейшем Синоде дела о прославлении святого угодника Божия Серафима Саровского Господь привел меня опять в Сэров и Дивеев. Из трех современниц о. Серафима, которых я встретил в первую свою поездку, я застал в живых одну только Елену Ивановну Мотовилову. Вскоре после моего отъезда, в 1900 году, отошла в селение праведных мать Ермония; на Пасху, два года спустя, за ней ушла и мать Еванфия.

Сильно за эти годы сдала и Елена Ивановна: согнулся стан, стали меркнуть еще так недавно светлые и проницательные очи. Серафиму не нужно уже земных свидетелей его праведности, он зовет их к себе в места вечного упокоения, видеть и разделять с ним его славу, ту нетленную и вечно неувядающую славу, которую Господь от века уготовил всем любящим Его, “идеже лица святых, Господи, и праведницы сияют, яко светила”!

Но свежесть ума и память не покинула еще родной старушки. Прошлое живет и расцветает в ея воспоминаниях, и время не имеет власти над ними!..

По просьбе моей и с разрешения игуменьи, Елена Ивановна дала мне целый короб бумаг, оставшихся после покойного ее мужа, Николая Александровича. Всякий, кто интересовался житием о. Серафима, должен знать это имя, которое так тесно связано с именем батюшки и устроенной им Дивеевской женской обители. Непонятым жил этот человек, неоцененным и умер, но был он при жизни “служкой Серафимовым”, как он сам любил называть себя, таким и после смерти остался. В бумагах его довелось мне найти такое сокровище, которое по справедливости может быть названо величайшим свидетельством веры. Этой драгоценностью, с сохранением всей своеобразности слога сороковых годов минувшего столетия на котором она написана, я и желаю поделиться с православным читателем.

“Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит и больше сих сотворит”…
(Ин.XIV, 12)

I

Однажды, – пишет в своих записках Мотовилов, – это было в Саровской пустыни вскоре после исцеления моего, в начале зимы 1831 года, во вторник конца ноября, я стоял во время вечерни в теплом соборе Живоносного Источника на обыкновенном, как и потом всегда бывало, месте моем, прямо против чудотворной иконы Божией Матери. Тут подошла ко мне одна из сестер Мельничной* общины Дивеевской. О названии и существовании этой общины, отдельной от другой церковной, тоже Дивеевской общины, я не имел тогда еще никакого понятия. Эта сестра сказала мне:

______________________

* При Дивеевской общине в начале ее существования о. Серафим велел устроить ветряную мельницу, чтобы сестры при бедности своей могли бы кормиться от своих трудов. От этой мельницы получила название “мельничной” та часть обители, в которую по завету старца должны были приниматься одни лишь девицы.

______________________

– Ты что ли хроменький барин, которого исцелил вот недавно наш батюшка, отец Серафим?

Я отвечал, что это именно я и есть.

– Ну, так, – сказала она, – иди к батюшке – он велел позвать тебя к себе. Он теперь в келие своей в монастыре и сказал, что будет ждать тебя.

Люди, хоть раз при жизни великого старца Серафима бывшие в Саровской пустыни и хоть только слышавшие о нем, могут постигнуть вполне, какой неизъяснимой радостью наполнилась душа моя при этом нечаянном зове его. Оставив слушание Божественной службы, я немедленно побежал к нему, в келию его. Батюшка о. Серафим встретил меня в самих дверях сеней своих и сказал мне:

– Я ждал ваше боголюбие! И вот только немного повремените, пока я поговорю с сиротами моими. Я имею много и с вами побеседовать. Садитесь вот здесь!

При этих словах он указал мне на лесенку с приступками, сделанную, вероятно, для закрывания труб печных и поставленную против печки его, устьем в сени, как и во всех двойных келиях Саровских устроенной. Я сел было на нижнюю ступеньку, но он сказал мне:

– Нет, повыше сядьте!

Я пересел на вторую, но он сказал мне:

– Нет, ваше боголюбие! На самую верхнюю ступеньку садиться извольте.

И, усадив меня, прибавил:

– Ну, вот сидите же тут и подождите, когда я, побеседовав с сиротами моими, выйду к вам.

Батюшка ввел к себе в келию двух сестер, из коих одна была девица из дворян, сестра Нижегородского помещика Мантурова, Елена Васильевна, как о том мне на мой спрос сказали оставшиеся со мной в сенцах сестры.

Долго я сидел в ожидании, когда и для меня отворит двери великий старец. Думаю, сидел я так часа два. Вышел ко мне из другой ближайшей ко входу в сени сей келий келейник о. Серафима, Павел, и, несмотря на отговоры мои, убедил меня посетить его келию и стал мне делать разные наставления к жизни духовной, в самом же деле имевшие целью по наущению вражьему ослабить мою любовь и веру в заслуги перед Богом великого старца Серафима.

Мне стало грустно, и я со скорбью сказал ему:

– Глуп я был, о. Павел, что, послушавшись убеждений ваших, вошел к вам в келию. Отец игумен, Нифонт – великий раб Божий, но и тут в Саровскую пустынь я не для него приезжал и приезжаю, хотя и весьма много его уважаю за его святыню, но лишь для одного только батюшки о. Серафима, о коем думаю, что и в древности мало было таких святых угодников Божиих, одаренных силою Илииной и Моисеевой. Вы же кто такие, что навязываетесь ко мне с вашими наставлениями, тогда как, догадываюсь я, вы и пути-то Божиего порядочно сами не знаете. Простите меня – я сожалею, что послушал вас и зашел к вам в келию.

С тем и вышел я от него и сел опять на верхнюю ступеньку лесенки в сенцах батюшкиной келий. Потом я слышал от того же о. Павла, что батюшка грозно за это ему выговаривал, говоря ему: “Не твое дело беседовать с теми, которые убогого Серафима слова жаждут и к нему приезжают в Саров.

И я сам, убогий, не свое им говорю, но что Господь изволил мне открыть для назидания. Не мешайся не в свои дела. Себя самого знай, а учить никогда никого не смей: не дал Бог тебе этого дара, ведь он подается не даром людям, а за заслуги их перед Господом Богом нашим и по особенной Его милости и Божественному о людях смотрению и святому Промыслу Его”. Вписываю я это сюда для памяти и назидания дорожащих и малой речью и едва заметной чертою характера великого старца Серафима.

Когда же около двух часов побеседовал старец со своими сиротами, тогда дверь отворилась, и батюшка, о. Серафим, проводив сестер, сказал мне:

– Долго задержал я вас, ваше боголюбие, не взыщите вот, сиротки мои нуждались во многом: так, я, убогий, и утешил их. Пожалуйте в келию.

В келие этой своей монастырской он пробеседовал со мною о разных предметах, относившихся до спасения души и до жизни мирской, и велел мне с отцом Гурием, Саровским гостиником, на другой день после ранней обедни ехать к нему в ближнюю пустыньку.

II

Целую ночь проговорили мы с о. Гурием про о. Серафима, целую ночь почти не спавши от радости, и на другой день отправились мы к батюшке о. Серафиму в его ближнюю пустыньку, даже ничего не пивши, и ничего не закусивши; и целый день до поздней ночи не пивши не евши, пробыли у дверей этой ближней его пустыньки. Тысячи народа приходили к великому старцу, и все отходили, не получив его благословения, а, постояв немного в его сенцах, возвращались вспять; человек семь или восемь остались с нами ждать конца этого дня и выхода из пустыньки батюшки о. Серафима: в том числе, как сейчас помню, была жена балахнинского казначея, из уездного города Нижегородской губернии Балахны, и какая-то странница, все хлопотавшая об открытии святых мощей Пафнутия, кажется, в Балахне нетленно почивающего. Они решились с нами дождаться отворения дверей великого старца. Наконец и они смутились духом, и даже сам о. Гурий, вечеру уже позднему наставшу, очень смутился и сказал мне:

– Уж темно, батюшка, и лошадь проголодалась, и мальчик кучер есть, вероятно, хочет. Да как бы, если позже поедем, и звери на нас не напали бы*.

______________________

* Надобно знать девственный Саровский лес, окружающий Саровскую пустынь на десятки тысяч десятин, чтобы оценить естественный страх о. Гурия.

______________________

Но я сказал:

– Нет, батюшка о. Гурий, поезжайте вы одни назад, если боитесь чего, а меня пусть хотя и звери растерзают здесь, а я не отойду от двери батюшки о. Серафима, хоть бы мне и голодной смертью при них пришлось умереть; я все-таки стану ждать его, покуда отворит он мне двери святой своей келий!

И батюшка о. Серафим весьма немного погодя, действительно, отворил двери своей келий и, обращаясь ко мне, сказал:

– Ваше боголюбие, я вас звал, но не взыщите, что я не отворял целый день: ныне среда, и я безмолвствую; а вот завтра – милости просим, я рад буду душевно с вами побеседовать. Но уже не так рано извольте жаловать ко мне, а то, не кушавши целый день, вы изнемогли вельми. А так – после поздней обедни, да подкрепивши себя довольно пищей, пожалуйте с о. Гурием ко мне. Теперь грядите и подкрепитесь пищей – вы изнемогли…

И стал нас, начиная с меня, благословлять и сказал о. Гурию:

– Так, друг, так-то, радость моя, завтра с господином-то пожалуйте ко мне на ближайшую мою пажнинку – там меня обрящете; а теперь грядите с миром. До свидания, ваше боголюбие!

С этими словами батюшка опять затворился.

Никакое слово не может выразить той радости, которую я ощутил сердце моем. Я плавал в блаженстве. Мысль, что несмотря на долготерпение целого дня, я хоть под конец да сподобился однако же не только узреть лицо о. Серафима, но и слышать привет его богодухновенных словес, так утешила меня! Да, я был на высоте блаженства, никаким земным подобием невообразимой! И, несмотря на то, что я целый день не пил, не ел, я сделался так сыт, что как будто наелся до пресыщения и напился до разумного упоения. Говорю истину, хоть, может быть, для некоторых, не испытавших на деле, что значить сладость, сытость и упоение, которыми преисполняется человек во время наития Духа Божия, слова мои и покажутся преувеличенными и рассказ чересчур восторженным. Но уверяю совестью православно христианской, что нет здесь преувеличения, а все сказанное сейчас мной есть не только сущая истина, но даже и весьма слабое представление того, что я действительно ощущал в сердце моем.

Но кто даст мне глагол, могущий хоть мало, хоть отчасти, выразить, что восчувствовала душа моя на следующий день?!”

III

Это было в четверток. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно густая снежная крупа, когда батюшка о. Серафим, начал беседу со мной на ближней паж-нинке своей, возле той же его ближней пустыньки против речки Саровки, у горы, подходящей близко к берегам ее.

Поместил он меня на пне только что им срубленного дерева, а сам стал против меня на корточках.

– Господь открыл мне, – сказал великий старец, – что в ребячестве вашем вы усердно желали знать, в чем состоит цель жизни нашей христианской, и у многих великих духовных особ вы о том неоднократно спрашивали…

Я должен сказать тут, что с двенадцатилетнего возраста меня эта мысль неотступно тревожила, и я, действительно, ко многим из духовных лиц обращался с этим вопросом, но ответы их меня не удовлетворяли. Старцу это было неизвестно.

– Но никто, – продолжал о. Серафим, – не сказал вам о том определительно. Говорили вам: ходи в церковь, молись Богу, твори заповеди Божий, твори добро – вот тебе и цель жизни христианской. А некоторые даже негодовали на вас за то, что вы заняты не богоугодным любопытством, и говорили вам: высших себя не ищи. Но они не так говорили, как бы следовало. Вот я, убогий Серафим*, растолкую вам теперь, в чем, действительно, эта цель состоит.

______________________

* Батюшка произносил свое имя, как все куряне, не Серафим, а “Серахвим”.

______________________

Молитва, пост, бдение и всякие другие дела христианские, сколько ни хороши они сами по себе, однако не в делании только их состоит цель нашей христианской жизни, хотя они и служат необходимыми средствами для достижения ее. Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святого Божиего. Пост же и бдение, и молитва, и милостыня, и всякое Христа ради делаемое доброе дело суть средства для стяжания Святого Духа Божиего. Заметьте, батюшка, что лишь только ради Христа делаемое доброе дело приносит нам плоды Святого Духа. Все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, но мзды в жизни будущего века нам не представляет да и в здешней жизни благодати Божией тоже не дает. Вот почему Господь Иисус Христос сказал: “Всяк иже не собирает со Мною, той расточает”. Доброе дело иначе нельзя назвать, как собиранием, ибо хотя оно и не ради Христа делается, однако же добро. Писание говорит: “Во всяком языке бойся Бога и делаяй правду, приятен Ему есть”. И, как видим из последовательности священного повествования, этот “делаяй правду” до того приятен Богу, что Корнилию сотнику, боявшемуся Бога и делавшему правду, явился Ангел Господень во время молитвы его и сказал: “Пошли во Иоппию к Симону усмарю, та-мо обрящеши Петра и той ти речет глаголы живота вечнаго, в них спасешися ты и весь дом твой”. Итак, Господь все свои Божественные средства употребляет, чтобы доставить такому человеку возможность за свои добрые дела не лишиться награды в жизни пакибытия. Но для этого надо начать здесь правой верой в Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, пришедшего в мир грешный спасти, и приобретением себе благодати Духа Святого, вводящего в сердца наши Царствие Божие и прокладывающего нам дорогу к приобретению блаженства жизни будущего века. Но тем и ограничивается эта приятность Богу дел добрых, не ради Христа делаемых: Создатель наш дает средства на их осуществление. За человеком остается или осуществить их, или нет. Вот почему Господь сказал евреям: “Аще не бысте видели, греха не бысте имели. Ныне же глаголите – видим, и грех ваш пребывает на вас”. Воспользуется человек, подобно Кор-нилию, приятностью Богу дела своего, не ради Христа сделанного, и уверует в Сына Его, то такого рода дело вменится ему, как бы ради Христа сделанное и только за веру в Него. В противном же случае человек не в праве жаловаться, что добро его не пошло в дело. Этого не бывает никогда только при делании какого-либо добра Христа ради, ибо добро, ради Него сделанное, не только в жизни будущего века венец правды ходатайствует, но и в здешней жизни преисполняет человека благодатью Духа Святого и притом, как сказано: “Не в меру бо дает Бог Духа Святого, Отец бо любит Сына и вся дает в руце Его”.

Так-то, ваше боголюбие! Так в стяжании этого-то Духа Божия и состоит истинная цель нашей жизни христианской, а молитва, бдение, пост, милостыня и другие ради Христа делаемые добродетели суть только средства к стяжанию Духа Божиего.

– Как же стяжание? – спросил я батюшку Серафима. – Я что-то этого не понимаю.

– Стяжание все равно что приобретение, – отвечал мне он, – ведь вы разумеете, что значит стяжание денег. Так все равно и стяжание Духа Божия. Ведь вы, ваше боголюбие, понимаете, что такое в мирском смысле стяжание? Цель жизни мирской обыкновенных людей есть стяжание, или наживание денег, а у дворян сверх того – получение почестей, отличий и других наград за государственные заслуги. Стяжание Духа Божия есть тот же капитал, но только благодатный и вечный, и он, как и денежный, чиновный и временный, приобретается одними и теми же путями, очень сходственными друг с другом. Бог Слово, Господь наш Богочеловек Иисус Христос, уподобляет жизнь нашу торжищу и дело жизни нашей на земле именует куплей, и говорит всем нам: “Купуйте, дондеже прииду, искупующе время, яко дние лукави суть”, т. е. выгадывайте время для получения небесных благ через земные товары. Земные товары – это добродетели, делаемые Христа ради, доставляющие нам благодать Всесвятого Духа. В притче о мудрых и юродивых девах, когда у юродивых недоставало елея, сказано: “Шедши купите на торжищи”. Но когда они купили, двери в чертог брачный уже были затворены, и они не могли войти в него. Некоторые говорят, что недостаток елея у юродивых дев знаменует недостаток у них прижизненных добрых дел. Такое разумение не вполне правильно. Какой же это у них был недостаток в добрых делах, когда они хоть юродивыми, да все же девами называются? Ведь девство есть наивысочайшая добродетель, как состояние равноангельское, и могло бы служить заменой само по себе всех прочих добродетелей. Я, убогий, думаю, что у них именно благодати Всесвятого Духа Божиего не доставало. Творя добродетели, девы эти, по духовному своему неразумию полагали, что в том-то и дело лишь христианское, чтобы одни добродетели делать. Сделали мы, де, добродетель и тем, де, и дело Божие сотворили, а до того, получена ли была ими благодать Духа Божия, достигли ли они ее, им и дела не было. Про такие-то образы жизни, опирающиеся лишь на одно творение добродетелей без тщательного испытания, приносят ли они и сколько именно приносят благодати Духа Божиего, и говорится в отеческих книгах: “Ин есть путь, мняйся быти благим в начале, но концы его – во дно адово”. Антоний Великий в письмах своих к монахам говорит про таких дев: “Многие монахи и девы не имеют никакого понятия о различиях в волях, действующих в человеке, и не ведают, что в нас действуют три воли: первая Божия, всесовершенная и всеспасительная; вторая собственная своя, человеческая, т.е. если не пагубная, то и не спасительная, и третья бесовская – вполне пагубная”. И вот эта-то третья вражеская воля и научает человека или не делать никаких добродетелей, или делать их из тщеславия, или для одного добра, а не ради Христа. Вторая – собственная воля наша научает нас делать все в услаждение нашим похотям, а то и, как враг научает, творить добро ради добра, не обращая внимание на благодать, им приобретаемую. Первая же – воля Божия и всеспасительная в том только и состоит, чтобы делать добро единственно лишь для стяжания Духа Святого, как сокровища вечного, неоскудеваемого и ничем вполне и достойно оцениться не могущего. Оно-то, это стяжание Духа Святого, собственно и называется тем елеем, которого недоставало у юродивых дев. За то-то они и названы юродивыми, что забыли о необходимом плоде добродетели, о благодати Духа Святого, без Которого и спасения никому нет и быть не может, ибо: “Святым Духом всяка душа живится и чистотою возвышается, светлеет же тройческим единством священнотайне”. Сам Дух Святой вселяется в души наши, и это-то самое вселение в души наши Его, Вседержителя, и сопребывание с духом нашим Его тройческого единства и даруется нам лишь через всемерное с нашей стороны стяжание Духа Святого, которое и предуготовляет в душе и плоти нашей престол Божиему и всетворческому с духом нашим сопребыванию, по непреложному слову Божиему: “Вселюся в них и похожу, и буду им в Бога, и тии будут в людие Мои”. Вот это-то и есть тот елей в светильниках у мудрых дев, который мог светло и продолжительно гореть, и девы те с этими горящими светильниками могли дождаться и Жениха, пришедшего во полунощи и войти с Ним в чертог радости. Юродивые же, видевши, что угасают их светильники, хотя и пошли на торжище, да купят елея, но не успели возвратиться во время, ибо двери уже были затворены. Торжище – жизнь наша; двери чертога брачного затворенные и не допустившие к Жениху – смерть человеческая: девы мудые и юродивые – души христианские; елей – не дела, но получаемая через них вовнутрь естества нашего благодать Всесвятого Духа Божия, претворяющая оное от сего в сие, т.е. от тления в нетление, от смерти душевной в жизнь духовную, от тьмы в свет, от вертепа существа нашего, где страсти привязаны, как скоты и звери, – в храм Божества, в пресветлцй чертог вечного радования о Христе Иисусе Господе нашем, Творце и Избавителе и Вечном Женихе душ наших. Сколь велико сострадание Божие к нашему бедствию, т. е. невниманию к Его о нас попечению, когда Бог говорит: “Се стою при дверях и толку!..” разумея под дверями течение нашей жизни, еще не затворенной смертью. О, как желал бы я, ваше боголюбие, чтобы в здешней жизни вы всегда были в Духе Божием! “В чем застану, в том и сужу”, – говорит Господь. Горе, великое горе, если застанет Он нас отягощенными попечением и печалями житейскими, ибо кто стерпит гнев Его и против лица гнева Его кто станет! Вот почему сказано: “Бдите и молитеся да не внидите в напасть”, т.е. да не лишитеся Духа Божия, ибо бдение и молитва приносит нам благодать Его. Конечно, всякая добродетель, творимая ради Христа, дает благодать Духа Святого, но более всего дает молитва, потому что она как бы всегда в руках наших как орудие для стяжания благодати Духа. Захотели бы вы, например, в церковь сходить, да либо церкви нет, либо служба отошла; захотели бы нищему подать, да нищего нет, либо нечего дать; захотели бы девство соблюсти, да сил нет этого исполнить по сложению вашему или по усилиям вражеских козней, которым вы по немощи человеческой противостоять не можете; захотели бы и другую какую-либо добродетель ради Христа сделать, да тоже сил нет, или случая сыскать не можно. А до молитвы уже это никак не относится: на нее всякому и всегда есть возможность – и богатому, и бедному, и знатному, и простому, и сильному, и слабому, и здоровому, и больному, и праведнику, и грешнику. Как велика сила молитвы даже и грешного человека, когда она от всей души возносится, судите по следующему примеру Священного Предания: когда по просьбе отчаянной матери, лишившейся единородного сына, похищенного смертью, жена-блудница, попавшаяся ей на пути и даже еще от только что бывшего греха не очистившаяся, тронутая отчаянной скорбью матери, возопила ко Господу: “Не мене ради, грешницы окаянной, но слез ради матери, скорбящей о сыне своем и твердо уверенной в милосердии и всемогуществе Твоем, Христе Боже, воскреси, Господи, сына ее!..” – и воскресил его Господь. Так-то, ваше боголюбие, велика сила молитвы, и она более всего приносит Духа Божиего, и ее удобнее всего всякому исправлять. Блаженны мы будем, когда обрящет нас Господь Бог бдящими, в полноте даров Духа Его Святого! Тогда мы можем благодерзновенно надеяться быть восхищенными на облацех во сретение Господа на воздухе. Грядущего со славою и силою многою судити живым и мертвым и воздати коемуждо по делом его.

Вот, ваше боголюбие, за великое счастье считать изволите с убогим Серафимом беседовать, уверены будучи, что и он нелишен благодати Господней. То что речем о Самом Господе, источнике присно неоскудевающем всякие благостыни и небесные, и земные?! А ведь молитвой мы с Ним Самим, Всеблагим и Животворящим Богом и Спасом нашим, беседовать удостаиваемся. Но и тут надобно молиться лишь до тех пор, пока Бог Дух Святой не сошел на нас в известных Ему мерах небесной Своей благодати. И когда благоволит Он посетив нас, то надлежит уже перестать молиться. Чего же и молиться тогда Ему: “Приди и вселися в ны и очисти ны от всякия скверны и спаси, Блаже, души наша”, когда уже пришел Он к нам, во еже спасти нас, уповающих на Него и призывающих Имя Его святое воистине, т.е. с тем, чтобы смиренно и с любовью встретить Его, Утешителя, внутрь храмин душ наших, алчущих и жаждущих Его пришествия. Я вашему боголюбию поясню это примером: вот хоть бы вы меня в гости к себе позвали, и я бы по зову вашему пришел к вам и хотел бы побеседовать с вами. А вы бы все-таки стали меня приглашать: милости, де, просим, пожалуйте, дескать, ко мне! То я поневоле должен был бы сказать: что это он? из ума что ли выступил? Я пришел к нему, а он все-таки меня зовет! – Так-то и до Господа Бога Духа Святого относится. Потому-то и сказано: “Упразд-нитеся и разумейте, яко Аз есмь Бог, вознесуся во языцех, вознесусь на земли”, т. е. явлюся и буду являться всякому верующему в Меня и призывающему Меня и буду беседовать с ним, как некогда беседовал с Адамом в раю, с Авраамом и Иаковом и с другими рабами моими, с Моисеем, Иовом и им подобными. Многие толкуют, что это упразднение относится только до дел мирских, т. е. что при молитвенной беседе с Богом надобно упраздниться от мирских дел. Но я вам по Бозе скажу, что хотя и от них при молитве необходимо упраздниться, но когда при всемогущей силе веры и молитвы соизволит Господь Бог Дух Святой посетить нас и приидет к нам в полноте неизреченной Своей благости, то надобно и от молитвы упраздниться. Молвит душа и в молве находится, когда молитву творит; а при нашествии Духа Святого надлежит быть в полном безмолвии, слышать явственно и вразумительно все глаголы живота вечного, которые Он тогда возвестить соизволит. Надлежит притом быть в полном трезвении и души, и духа и в целомудренной чистоте плоти. Так было при горе Хориве, когда израильтянам было сказано, чтобы они до явления Божиего на Синае за три дня не прикасались бы и к женам, ибо Бог наш есть “огнь поядаяй все нечистое”, и в общение с Ним не может войти никтоже от скверны плоти и духа.

IV

Ну, а как же, батюшка, быть с другими добродетелями, творимыми ради Христа, для стяжания благодати Духа Святого? Ведь вы мне о молитве только говорить изволите?

– Стяжевайте благодать Духа Святого и всеми другими Христа ради добродетелями, торгуйте ими духовно, торгуйте теми из них, которые вам больший прибыток дают, Собирайте капитал благодатных избытков благости Божией, кладите их в ломбард вечный Божий из процентов невещественных и не по четыре или по шести на сто, но по сту на один рубль духовный, но даже еще того в бесчисленное число раз больше. Примерно: дает вам более благодати Божией молитва и бдение, бдите и молитесь; много дает Духа Божиего пост, поститесь; более дает милостыня, милостыню творите, и таким образом о всякой добродетели, делаемой Христа ради, рассуждайте. Вот я вам расскажу про себя, убогого Серафима. – Родом я из курских купцов. Так, когда не был я еще в монастыре, мы, бывало, торговали товаром, который нам больше барыша дает. Так и вы, батюшка, поступайте, и, как в торговом деле, не в том сила, чтобы лишь только торговать, а в том, чтобы больше барыша получить, так и в деле жизни христианской не в том сила, чтобы только молиться или другое какое-либо доброе дело делать. Хотя апостол и говорит: “Непрестанно молитеся”, но да ведь, как помните, и прибавляет: “Хочу лучше пять словес рещи умом, нежели тысячи языком”. И Господь говорит: “Не всяк глаголяй Ми, Господи, Господи! спасется, но творяй волю Отца Моего”, т. е. делающий дело Божие и притом с благоговением, ибо проклят всяк, иже творит дело Божие с нерадением”. А дело Божие есть: “Да веруете в Бога и Его же послал есть Иисуса Христа”. Если рассудить правильно о заповедях Христовых и апостольских, так дело наше христианское состоит не в увеличении счета добрых дел, служащих к цели нашей христианской жизни только средствами, но в извлечении из них большей выгоды, т.е. вящем приобретении обильнейших даров Духа Святого.

Так желал бы я, ваше боголюбие, чтобы и вы сами стяжали этот присно неоскудевающий источник благодати Божией и всегда рассуждали про себя, в Духе ли Божием вы обретаетесь или нет, и если – в Духе Божием, то, благословен Бог! – не о чем горевать: хоть сейчас – на страшный суд Христов! Ибо “в чем застану, в том и сужду”. Если же – нет, то надобно разобрать, отчего и по какой причине Господь Бог, Дух Святой, изволил оставить нас, и снова искать и доискиваться Его и не отставать до тех пор, пока искомый Господь Бог Дух Святой не сыщется и не будет снова с нами Своей благодатью. На отгоняющих же нас от Него врагов наших надобно так нападать, покуда и прах их возметется, как сказал пророк Давид: “Пожену враги моя и постигну я, и не возвращусь, дондеже скончаются, оскорблю их, и не возмогут стати, падут под ногама моима”.

Так-то, батюшка! Так и извольте торговать духовно добродетелью. Раздавайте дары благодати Духа Святого требующим по примеру свещи возжженной, которая и сама светит, горя земным огнем, и другие вещи, не умаляя своего собственного огня, зажигает во светение всем в других местах. И если это так в отношении огня земного, то что скажем об огне благодати Всесвятого Духа Божия! Ибо, например, богатство земное при раздавании его оскудевает, богатство же небесное Божией благодати чем более раздается, тем более приумножается у того, кто его раздает. Так и Сам Господь изволил сказать самаряныне: “Пияй от воды сей возжаждет вновь, а пияй от воды, юже Аз ему дам, не возжаждет во веки, но вода, юже Аз дам ему, будет в нем источник приснотекущий в живот вечный”.

– Батюшка – сказал я, – вот вы все изволите говорить о стяжании благодати Духа Святого, как о цели христианской жизни; но как же и где я могу ее видеть? Добрые дела видны, а разве Дух Святой может быть виден? Как же я буду знать, со мной Он или нет?

– Мы в настоящее время, – так отвечал старец, – по нашей почти всеобщей холодности к святой вере в Господа нашего Иисуса Христа и по невнимательности нашей к действиям Его Божественного о нас Промысла и общения человека с Богом, до того дошли, что, можно сказать, почти вовсе удалились от истинно-христианской жизни. Нам теперь кажутся странными слова Священного Писания, когда Дух Божий устами Моисея говорит: “И виде Адам Господа, ходящего в рай” или когда читаем у апостола Павла: “Идохом во Ахаию, и Дух Божий не иде с нами, обратихомся в Македонию, и Дух Божий иде с нами”. Неоднократно и в других местах Священного Писания говорится о явлении Бога человекам.

Вот некоторые и говорят: “Эти места непонятны; неужели люди так очевидно могли видеть Бога?” А непонятного тут ничего нет. Произошло это непонимание оттого, что мы удалились от простоты первоначального христианского видения и под предлогом просвещения зашли в такую тьму неведения, что. нам уже кажется неудобопостижимым то, о чем древние до того ясно разумели, что им и в обыкновенных разговорах понятие о явлении Бога между людьми не казалось странным. Так Иов, когда друзья его укоряли в том, что он хулит Бога, отвечал им: “Как это может быть, когда я чувствую дыхание Вседержителево в ноздрех моих?” т.е. как, де, я могу хулить Бога, когда Дух Святой со мной пребывает. Если бы я хулил Бога, то Дух Святой отступил бы от меня, а вот я и дыхание Его ощущаю в ноздрех моих. Таким точно образом говорится и про Авраама и про Иакова, что они видели Господа и беседовали с Ним, а Иаков даже и боролся с Ним. Моисей видел Бога и весь народ с ним, когда он сподобился приять от Бога скрижали закона на горе Синае. Столб облачный и огненный, или, что то же, – явная благодать Духа Святого, служили путеводителями народу Божию в пустыне. Бога и благодать Духа Его Святого люди не во сне видели и не в мечтании, и не в исступлении воображения расстроенного, а истинно въяве. Очень уж мы стали невнимательны к делу нашего спасения, отчего и выходит, что мы и многие другие слбва Священного Писания приемлем не в том смысле, как бы следовало. А все потому, что не ищем благодати Божией, не допускаем ей по гордости ума нашего вселиться в души наши и потому не имеем истинного просвещения от Господа, посылаемого в сердца людей, всем сердцем алчущим и жаждущим правды Божией. Вот, например: многие толкуют, что когда в Библии говорится – “вдуну Бог дыхание жизни в лице Адама первозданного и созданного Им от персти земной”, что будто бы это значило, что в Адаме до этого не было души и духа человеческого, а была будто бы лишь плоть одна, созданная из персти земной. Неверно это толкование, ибо Господь Бог создал Адама от персти земной в том составе, как батюшка святой апостол Павел утверждает: “Да будет всесовершен ваш дух, душа и плоть в пришествие Господа нашего Иисуса Христа”. И все три сии части нашего естества созданы были от персти земной, и Адам не мертвым был создан, но действующим животным существом, подобно другим живущим на земле одушевленным Божиим созданиям. Но вот, в чем сила, что, если бы Господь Бог не вдунул потом в лицо его сего дыхания жизни, т.л. благодати Господа Бога Духа Святого, от Отца исходящего, и в Сыне почивающего, и ради Сына в мир посылаемого, то Адам, как ни был он совершенно превосходно создан над прочими Божиими созданиями, как венец творения на земле, все-таки пребыл бы неимущим внутрь себя Духа Святого, возводящего его в богоподобное достоинство, и был бы подобен всем прочим созданиям, хотя и имеющим плоть, и душу, и дух, принадлежащие каждому по роду их, но Духа Святого внутрь себя неимущим. Когда же вдунул Господь Бог в лице Адамово дыхание жизни, тогда-то, по выражению Моисееву, и “Адам бысть в душу живу”, т. е. совершенно во всем Богу подобную и такую, как и Он, на веки веков бессмертную. Адам сотворен был до того неподлежащим действию ни одной из сотворенных Богом стихий, что его ни вода не топила, ни огонь не жег, ни земля не могла пожрать в пропастях своих, ни воздух не мог повредить каким бы то ни было своим действием. Все покорено было ему как любимцу Божию, как царю и обладателю твари. И все любовалось на него как на всесовершенный венец творений Божиих. От этого-то дыхания жизни, вдохнутого в лице Адамово из всетворческих уст Всетворца и Вседержителя Бога, Адам до того преумудрился, что не было никогда от века, нет, да и едва ли будет когда-нибудь на земле человек, премудрее и многознательнее его. Когда Господь повелел ему нарещи имена всякой твари, то каждой твари он дал на языке такие названия, которые знаменуют вполне все качества, всю силу и все свойства твари, которые она имеет по дару Божиему, дарованному ей при ее сотворении. Вот по этому-то дару вышеестественной Божией благодати, ниспосланному ему от дыхания жизни, Адам мог видеть и разуметь и Господа, ходящего в рай, и постигать глаголы Его, и беседу святых Ангелов, и язык всех зверей и птиц и гадов, живущих на земле, и все то, что ныне от нас, как от падших и грешных, сокрыто и что для Адама до его падения было так ясно. Такую же премудрость, и силу, и всемогущество, и все прочие благие и святые качества Господь Бог даровал и Еве, сотворив ее не от персти земной, а от ребра Адамова в Едеме сладости, в рай, насажденном Им посреди земли. Для того, чтобы они могли удобно и всегда поддерживать в себе бессмертные, богоблагодатные и всесовершенные свойства сего дыхания”жизни, Бог посадил посреди рая древо жизни, в плодах которого заключил всю сущность и полноту даров этого Божественного Своего дыхания. Если бы не согрешили, то Адам и Ева сами и все их потомство могли бы всегда, пользуясь вкушением от плода древа жизни, поддерживать в себе вечно животворящую силу благодати Божией и бессмертную, вечно ,юную полноту сил плоти, души и духа и непрестанную нестареемость бесконечно бессмертного все-блаженного своего состоятся, даже и воображению нашему в настоящее время неудобопонятного.

Когда же вкушением от древа познания добра и зла – преждевременно и противно заповеди Божией – узнали различие между добром и злом и подверглись всем бедствиям, последовавшим за преступление заповеди Божией, то лишились этого безценного дара благодати Духа Божия, так что до самого пришествия в мир Богочеловека Иисуса Христа, Дух Божий “не убо бе в мире, яко Иисус не убо бе прославлен”. Однако это не значит, чтобы Духа Божиего вовсе не было в мире, но Его пребывание не было таким полномерным, как в Адаме или в нас, православных христианах, а проявлялось только от вне, и признаки Его пребывания в мире были известны роду человеческому. Так, например, Адаму после падения, а равно и Еве вместе с ним были открыты многие тайны, относившиеся до будущего спасения рода человеческого. И Каину, несмотря на нечестие его и его преступление, удобопонятен был глас благодатного Божественного, хотя и обличительного, собеседования с ним. Ной беседовал с Богом. Авраам виде Бога и день Его и возрадовался. Благодать Святого Духа, действовавшая отвне отражалась и во всех ветхозаветных пророках и святых Израиля. У евреев потом заведены были особые пророческие училища, где учили распознавать признаки явления Божиего или Ангелов и отличать действия Духа Святого от обыкновенных явлений, случающихся в природе неблагодатной земной жизни. Симеону Богопри-имцу, Богоотцам Иоакиму и Анне и многим бесчисленным рабам Божиим бывали постоянные, разнообразные въяве Божественные явления, гла-сы, откровения, оправдывавшиеся очевидными чудесными событиями. Не с такой силой, как в народе Божием, но проявление Духа Божиего действовало и в язычниках, не ведавших Бога Истинного, потому что и из их среды Бог находил избранных Себе людей. Таковы, например, были девственницы, пророчицы, сивиллы, которые обрекали свое девство хотя для Бога Неведомого, но все же для Бога, Творца вселенной и Вседержителя, и Мироправителя, каковым Его и язычники сознавали. Также и философы языческие, которые хотя и во тьме неведения Божественного блуждали, но, ища истины, возлюбленной Богу, могли быть по самому этому боголюбезному ее исканию не непричастными Духу Божиему, ибо сказано: “Языки, неведущие Бога, естеством законная творят и угодная Богу соделывают”. А истину так ублажает Господь, что Сам про нее Духом Святым возвещает: “Истина от земли возсия, и правда с небесе приниче”.

Так вот, ваше боголюбие, и в еврейском священном, Богу любезном народе, и в язычниках, неведущих Бога, а все-таки сохранялось ведение Божие, т.е., батюшка, ясное и разумное понимание того, как Господь Бог Дух Святой действует в человеке и как именно и по каким наружным и внутренним ощущениям можно удостовериться, что это действует Господь Бог Дух Святой, а не прелесть вражеская. Таким-то образом все это было от падения Адама до пришествия Господа нашего Иисуса Христа во плоти в мир.

Без этого, ваше боголюбие, всегда сохранявшегося в роде человеческом ощутительно о действиях Духа Святого понимания, не было бы людям ни по чем возможности узнать в точности – пришел ли в мир обетованный Адаму и Еве плод семени жены, имеющий стереть главу змиеву.

Но вот Симеон Богоприимец, сохраненный Духом Святым после предвозвещения ему на шестьдесят пятом году его жизни тайны присно-девственного от Пречистыя Приснодевы Марии Его зачатия и рождения, проживши по благодати Всесвятого Духа Божиего 300 лет, потом на 365 году жизни своей сказал ясно в храме Господнем, что ощутительно узнал по дару Духа Святого, что это и есть Он Самый, Тот Христос, Спаситель мира, о вышеестественном зачатии и рождении Коего от Духа Святого ему было предвозвещено триста лет тому назад от Ангела.

Вот и святая Анна пророчица, дочь Фануилова, служившая восемьдесят лет от вдовства своего Господу Богу в храме Божием и известная по особенным дарам благодати Божией за вдовицу праведную, чистую рабу Божию, возвестила, что это, действительно, Он и есть обетованный миру Мессия, истинный Христос, Бог и человек, Царь Израилев, пришедший спасти Адама и род человеческий.

Когда же Он, Господь наш Иисус Христос, изволил совершить все дело спасения, то по воскресении Своем, дунул на апостолов, возобновив дыхание жизни, утраченное Адамом, и даровал им эту же самую адамовскую благодать Всесвятого Духа Божиего. Но мало сего – ведь говорил же Он им: “Уне есть им, да Он идет ко Отцу; аще же не идет Он, то Дух Божий не приидет в мир; аще же идет Он, Христос, ко Отцу, то пошлет Его в мир, и Он, Утешитель, наставит их и всех последующих их учению на всякую истину и воспомянёт им вся, яже Он глаголал им еще сущи в мире с ними”. Это уже обещана была Им благодать-возблагодать. И вот в день Пятидесятницы торжественно ниспослал Он им Духа Святого в дыхании бурне, в виде огненных языков, на коемуждо из них седших и вошедших в них, и наполнивших их силой огнеобразной Божественной благодати, росоносно дышащей и радостотворно действующей в душах причащающихся Ее силе и действиям. И вот эту-то самую огнедохновенную благодать Духа Святого, когда она подается нам всем верным Христовым в таинстве святого крещения, священно запечатлевают миропомазанием в главнейших, указанных святой Церковью, местах нашей плоти, как вековечной хранительницы этой благодати. Говорится: “Печать дара Духа Святого”. А на что, батюшка ваше боголюбие, кладем мы, убогие, печати свои, как не на сосуды, хранящие какую-нибудь высокоценимую нами драгоценность? Что же может быть выше всего на свете и что драгоценнее даров Духа Святого, ниспосылаемых нам свыше в таинстве крещения, ибо крещенская эта благодать столь велика и столь необходима, столь живописна для человека, что даже и от человека-еретика не отъемлется до самой его смерти, т.е. до срока, обозначенного свыше по Промыслу Божию для пожизненной пробы человека на земле – на что, де, он будет годен и что, де, он в этот Богом дарованный ему срок при посредстве свыше дарованной ему силы благодати сможет совершить. И если бы мы не грешили никогда после крещения нашего, то во веки пребыли бы святыми, непорочными и изъятыми от всякия скверны плоти и духа угодниками Божиими. Но вот в том-то и беда, что мы, преуспевая в возрасте, не преуспеваем в благодати и в разуме Божием, как преуспевал в том Господь наш Христос Иисус, а напротив того, развращаясь мало-помалу, лишаемся благодати Всесвятого Духа Божиего и делаемся в многоразличных мерах грешными и многогрешными людьми. Но когда кто, будучи возбужден ищущей нашего спасения премудростью Божией, обходящей всяческая, решится ради нее на утренневание к Богу и бдение ради обретения вечного своего спасения, тогда тот, послушный гласу ее, должен прибегнуть к истинному во всех грехах своих покаянию и к сотворению противоположных содеянных грехам добродетелей, а через добродетели Христа ради к приобретению Духа Святого, внутрь нас действующего и внутрь нас Царствие Божие устраивающего. Слово Божие не даром говорит: “Внутрь вас есть Царствие Божие и нуждно есть оно, и нуждницы е восхищают”. То есть – те люди, которые, несмотря на узы греховные, связавшие их и недопускающие своим насилием и возбуждением на новые грехи придти к Нему, Спасителю нашему, с совершенным покаянием на истязание с Ним, презирая всю крепость этих греховных связок, нудятся расторгнуть узы их, такие люди являются потом действительно перед лицо Божие паче снега убеленными Его благодатью. “Приидите, – говорит Господь, – и аще грехи ваши будут, яко багряное, то яко снег убелю их”. Так некогда святой тайновидец Иоанн Богослов видел таких людей во одеждах белых, т.е. одеждах оправдания, и “финицы в руках их” как знамение победы, и пели они Богу дивную песнь “Аллилуйя”. “Красоте пения их никтоже подражати можаше”. Про них Ангел Божий сказал: “Сии суть, иже приидоша от скорби великия, иже испраша ризы своя и убелиша ризы своя в крови Агнчей” – испраша страданиями и убелиша их в причащении Пречистых и Животворящих Тайн Плоти и Крови Агнца непорочна и пречиста Христа, прежде всех век закланного Его собственною волею за спасение мира, присно и доныне закалаемого и раздробляемого, но николиже иждиваемого, подающего же нам в вечное и неоскудеваемое спасение наше напутие живота вечнаго, во ответ благоприятен на страшном судище Его и замену дражайшую и всяк ум превосходящую того плода древа жизни, котораго хотел было лишить наш род человеческий враг человеков, спадший с небесе денница. Хотя врагдиавол и обольстил Еву, и с нею пал и Адам, но Господь не только даровал им Искупителя в плоде семени Жены, смертию смерть поправшего, но и дал всем нам в Жене, Приснодеве Богородице Марии, стершей в Самой Себе и стирающей во всем роде человеческом главу змиев, неотступную Ходатаицу к Сыну Своему и Богу нашему, непостыдную и непреоборимую Предстательницу даже за самых отчаянных грешников. По этому самому Божия Матерь и называется “Язвой бесов”, ибо нет возможности бесу погубить человека, лишь бы только сам человек не отступил от прибегания к помощи Божией Матери.

VI

Еще, ваше боголюбие, должен я, убогий Серафим, объяснить, в чем состоит различие между действиями Духа Святого, священнотайне вселяющегося в сердца верующих в Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, и действиями тьмы греховной, по наущению и разжению бесовскому воровски в нас действующей. Дух Божий воспоминает нам словеса Господа нашего Иисуса Христа и действует едино с Ним, всегда торжественно, радостотворя сердца наши и управляя стопы наши на путь мирен, а дух лестчий, бесовский, противно Христу мудрствует, и действия его в нас мятежны, стропотны и исполнены похоти плотской, похоти очес и гордости житейской. “Аминь, аминь, глаголю вам, всяк живый и веруяй в Мя не умрет во веки”, имеющий благодать Святого Духа за правую веру во Христа, если бы по немощи человеческой и умер душевно от какого-либо греха, то не умрет во веки, но будет воскрешен благодатью Господа нашего Иисуса Христа, вземлющего грехи мира и туне дарующего благодать-возблагодать. Про эту-то благодать, явленную всему миру и роду нашему человеческому в Богочеловеке, и сказано в Евангелии: “В Том живот бе и живот бе свет человеком”, и прибавлено: “И свет во тьме светится и тьма Его не объят”. Это значит, что благодать Духа Святого, даруемая при крещении во имя Отца и Сына, и Святого Духа, несмотря на грехопадения человеческие, несмотря на тьму вокруг души нашей, все-таки светится в сердце искони бывшим Божественным светом бесценных заслуг Христовых. Этот свет Христов при нераскаянии грешника глаголит ко Отцу: Авва Отче! не до конца прогневайся на нераскаянность эту! А потом, при обращении грешника на путь покаяния, совершенно изглаживает и следы содеянных преступлений, одевая бывшего преступника снова одеждой нетления, сотканной из благодати Духа Святого, о стяжании которой, как о цели жизни христианской, я и говорю столько времени вашему боголюбию.

Еще скажу вам, чтобы вы еще яснее поняли, что разуметь под благодатью Божиею, и как распознать ее, и в чем особливо проявляется ее действие в людях, ею просвещенных. Благодать Духа Святого есть свет, просвещающий человека. Об этом говорит все Священное Писание. Так Богоотец Давид сказал: “Светильник ногама моима закон Твой и свет стезям моим, и аще не закон Твой научение мне был, тогда убо погибл бых во смирении моем”. То есть – благодать Духа Святого, выражающаяся в законе словами заповедей Господних, есть светильник и свет мой, и если бы не эта благодать Духа Святого, которую я так тщательно и усердно стяжеваю, что седмижды на день поучаюсь о судьбах правды Твоей, просвещала меня во тьме забот, сопряженных с великим званием моего царского сана, то откуда бы я взял себе хоть искру света, чтобы озарить путь свой по дороге жизни, темной от недоброжелательства недругов моих? И на самом деле Господь неоднократно проявлял для многих свидетелей действие благодати Духа Святого на тех людях, которых Он освящал и просвещал великими наитиями Его. Вспомните про Моисея после беседы его с Богом на горе Синайской. Люди не могли смотреть на него – так сиял он необыкновенным светом, окружавшим лицо его. Он даже принужден был являться народу не иначе, как под покрывалом. Вспомните Преображение Господне на горе Фаворе. Великий свет объял Его и “быша ризы Его, блещущия яко снег, и ученицы Его от страха падоша ниц”. Когда те Моисей и Илия явились к нему в том же свете, то, чтобы скрыть сияние света Божественной благодати, ослеплявшей глаза учеников, “облак”, сказано, “осени их”. И таким-то образом благодать Всесвятого Духа Божия является в неизреченном свете для всех, которым Бог являет действие ее.

VII

– Каким же образом, – спросил я батюшку о. Серафима, узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святого?

– Это, ваше боголюбие, очень просто! – отвечал он мне, – поэтому-то и Господь говорит: “Вся проста суть обретающим разум”… Да беда-то вся наша в том, что сами-то мы не ищем этого разума Божественного, который не кичит, ибо не от мира сего есть. Разум этот, исполненный любовью к Богу и ближнему, созидает всякого человека во спасение Ему. Про этот разум Господь сказал: “Бог хощет всем спастися и в разум истины прийти”; апостолам же Своим про недостаток этого разума Он сказал: “Ни ли неразумливи есте и не чли ли Писания, и притчи сия не разумеете ли?…” Опять же про этот разум в Евангелии говорится про апостолов, что “отверз им тогда Господь разум разумети Писания”. Находясь в этом разуме, и апостолы всегда видели, пребывает ли Дух Божий в них или нет, и проникнутые им и видя сопребы-вание с ними Духа Божия, утвердительно говорили, что дело их свято и вполне угодно Господу Богу. Этим и объясняется, почему они в посланиях своих писали: “Изволися Духу Святому и нам”, и только на этих основаниях и предлагали свои послания, как истину непреложную, на пользу всем верным – так св. апостолы ощутительно сознавали в себе присутствие Духа Божисго… Так вот, ваше боголюбие, видите ли, как это просто? Я отвечал:

– Все-таки я не понимаю, почему я могу быть твердо уверенным, что я в Духе Божием. Как мне самому в себе распознавать истинное Его явление?

Батюшка о. Серафим отвечал:

– Я уже, ваше боголюбие, сказал вам, что это очень просто и подробно рассказал вам, как люди бывают в Духе Божием и как должно разуметь Его явление в нас… Что же вам, батюшка, надобно?

– Надобно, – сказал я, – чтобы я понял это хорошенько!..

Тогда о. Серафим взял меня весьма крепко за плечи и сказал мне:

– Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобой!.. Что же ты не смотришь на меня?

Я отвечал:

– Не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца, и у меня глаза ломит от боли!..

О. Серафим сказал:

– Не устрашайтесь, ваше боголюбие! И вы теперь сами также светлы стали, как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божиего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть.

И, приклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне:

– Благодарите же Господа Бога за неизреченную к вам милость Его. Вы видели, что я и не перекрестился даже, а только в сердце моем мысленно помолился Господу Богу и внутри себя сказал: “Господи! Удостой его ясно и телесными глазами видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостаиваешь рабов Своих, когда благоволишь являться во свете великолепной славы Твоей!” И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно смиренную просьбу убогого Серафима… Как же нам не благодарить Его за этот Его неизреченный дар нам обоим! Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою. Эта благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце ваше – как мать чадолюбивая, по предстательству Самой Матери Божией… Что ж, батюшка, не смотрите мне в глаза? Смотрите просто и не убойтесь – Господь с нами!

Я взглянул после этих слов в лицо его, и напал на меня еще больший благоговейный ужас. Представьте себе, в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека с вами разговаривающего. Вы видите движение уст его, меняющееся выражение его глаз, слышите его голос, чувствуете, что кто-то вас руками держит за плечи, но не только рук этих не видите, не видите ни самих себя, ни фигуры его, а только один свет ослепительный и простирающийся далеко, на несколько сажень кругом, и озаряющий ярким блеском своим и снежную пелену, покрывающую поляну, и снежную крупу, осыпающую сверху и меня, и великого старца. Возможно ли представить себе то положение, в котором я находился тогда?

– Что же чувствуете вы теперь? – спросил меня о. Серафим.

– Необыкновенно хорошо! – сказал я.

– Да как же хорошо? Что именно? Я отвечал:

– Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!

– Это, ваше боголюбие, – сказал батюшка о. Серафим, – тот мир, про который Господь сказал ученикам Своим: “Мир мой даю вам, не якоже мир дает, Аз даю вам. Аще бо от мира были бысте, мир убо любил свое, но якоже избрах вы от мира, сего ради ненавидит вас мир. Обаче дерзайте, яко Аз победих мир”. Вот этим-то людям, ненавидимым от мира сего, избранным же от Господа, и дает Господь тот мир, который вы теперь в себе чувствуете; “мир”, по слову апостольскому, “всяк ум преимущий”.

Таким его называет апостол, потому что нельзя выразить ни каким словом того благосостояния душевного, которое он производит в тех людях, в сердца которых его внедряет Господь Бог. Христос Спаситель называет его миром от щедрот Его собственных, а не от мира сего, ибо никакое временное земное благополучие не может дать его сердцу человеческому: он свыше даруется от Самого Господа Бога, почему и называется миром Божиим… Что же еще чувствуете вы? – спросил меня о. Серафим.

– Необыкновенную сладость! – отвечал я. И он продолжал:

– Это та сладость, про которую говорится в Священном Писании: “От тука дому Твоего упиются и потоком сладости Твоея напоиши я”. Вот эта-то теперь сладость преисполняет сердца наши и разливается по всем жилам нашим неизреченным услаждением. От этой-то сладости наши сердца как будто тают и мы оба исполнены такого блаженства, какое никаким языком выражено быть не может… Что же еще вы чувствуете?

– Необыкновенную радость во всем моем сердце!

И батюшка о. Серафим продолжал:

– Когда Дух Божий снисходит к человеку и осеняет его полнотой Своего наития, тогда душа челог веческая преисполняется неизреченной радостью, ибо Дух Божий радостотворит все, к чему бы Он ни прикоснулся. Это та самая радость, про которую Господь говорит в Евангелии Своем: “Жена егда рождает, скорбь имать, яко прииде год ея; егда же родит отроча, к тому не помнит скорби за радость, яко человек родися в мир. В мире скорбни будете, но егда узрю вы, возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас”. Но как-бы ни была утешительна радость эта, которую вы теперь чувствуете в сердце своем, все-таки она ничтожна в сравнении с той, про которую Сам Господь устами Своего апостола сказал, что радости той “ни око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце человеку не взыдоша благая, яже уготова Бог любящим Его”. Предзадатки этой радости даются нам теперь, и если от них так сладко, хорошо и весело в душах наших, то что сказать о той радости, которая уготована там, на небесах, плачущим здесь, на земле!? Вот и вы, батюшка, довольно-таки поплакали в жизни вашей на земле, и смотрите-ка, какой радостью утешает вас Господь еще в здешней жизни. Теперь за нами, батюшка, дело, чтобы, труды к трудам прилагая, восходить нам от силы в силу и достигнуть меры возраста исполнения Христова, да сбудутся на нас слова Господни: “Терпящие же Господа, тии изменят крепость, окрилотеют, яко орли, потекут и не утрудятся, пойдут и не взалчут, пойдут от силы в силу, и явится им Бог богов в Сионе разумения и небесных видений…” Вот тогда-то наша теперешняя радость, являющаяся нам вмале и вкратце, явится во всей полноте своей, и никтоже возьмет ее от нас, преисполняемых неизъяснимых пренебесных наслаждений… Что же еще вы чувствуете, ваше боголюбие? Я отвечал:

– Теплоту необыкновенную!

– Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег, и на нас более вершка снегу, и сверху крупа падает… Какая же может быть тут теплота?!

Я отвечал:

– А такая, какая бывает в бане, когда поддадут на каменку и когда из нее столбом пар валит…

– И запах, – спросил он меня, – такой же, как из бани?

– Нет, – отвечал я, – на земле нет ничего подобного этому благоуханию. Когда еще при жизни матушки моей, я любил танцевать и ездил на балы и танцевальные вечера, то матушка моя опрыснет меня, бывало, духами, которые покупала в лучших модных магазинах Казани, но те духи не издают такого благоухания…

И батюшка о. Серафим, приятно улыбнувшись, сказал:

– И сам я, батюшка, знаю это точно также, как и вы, да нарочно спрашиваю у вас – так ли вы это чувствуете? Сущая правда, ваше боголюбие! Никакая приятность земного благоухания не может быть сравнена с тем благоуханием, которое мы теперь ощущаем, потому что нас теперь окружает благоухание Святого Духа Божия. Что же земное может быть подобно ему!.. Заметьте же, ваше боголюбие, ведь вы сказали мне, что кругом нас тепло, как в бане, а посмотрите-ка, ведь ни на вас, ни на мне снег не тает и под нами также. Стало быть теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она-то и есть именно та самая теплота, про которую Дух Святой словами молитвы заставляет нас вопиять к Господу: “Теплотою Духа Святого согрей мя!” Ею-то согреваемые пустынники и пустынницы не боялись зимнего мороза, будучи одеваемы, как в теплые шубы, в благодатную одежду, от Святого Духа истканную. Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: “Царствие Божие внутри вас есть”. Под Царствием же Божиим Господь разумел благодать Духа Святого. Вот это Царствие Божие теперь внутрь нас и находится, а благодать Духа Святого и отвне осиявает и согревает нас и, преисполняя многоразличным благоуханием окружающий нас воздух, услаждает наши чувства пренебесным услаждением, напояя сердца наши радостью неизглаголанной. Наше теперешнее положение есть то самое, про которое апостол говорит: “Царствие Божие несть пища и питие, но правда и мир о Дусе Святе”. Вера наша состоит “не в препретельных земныя премудрости словах, но в явлении силы и духа”. Вот в этом-то состоянии мы с вами теперь и находимся. Про это состояние именно и сказал Господь: “Суть нецыи от зде стоящих, иже не имут вкусити смерти, дондеже видят Царствие Божие, пришедшее в силе…”

Вот, батюшка, ваше боголюбие, какой неизреченной радости сподобил нас теперь Господь Бог!.. Вот что значит быть в полноте Духа Святого, про которую святой Макарий Египетский пишет: “Я сам был в полноте Духа Святого”… Этой-то полнотой Духа Своего Святого и нас, убогих, преисполнил теперь Господь… Ну, уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, ваше боголюбие, каким образом бывают люди в благодати Духа Святого!.. Будете ли вы помнить теперешнее явление неизреченной милости Божией, посетившей нас?

– Не знаю, батюшка, – сказал я, – удостоит ли менй Господь навсегда помнить так живо и явственно, как теперь я чувствую, эту милость Божию.

– А я мню, – отвечал мне о. Серафим, – что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти вашей, ибо иначе благость Его не преклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему и не предварила бы так скоро послушать убогого Серафима тем более, что и не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира, чтобы вы сами, утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезными. Что же касается до того, батюшка, что я монах, а вы мирской человек, то об этом думать нечего: у Бога взыскуется правая вера в Него и Сына Его Единородного. За это и подается обильно свыше благодать Духа Святого. Господь ищет сердца, преисполненного любовью к Богу и ближнему – вот престол, на котором Он любит восседать и на котором Он является в полноте Своей пренебесной славы. “Сыне, даждь Ми сердце твое! – говорит Он – А все прочее Я Сам приложу тебе”, ибо в сердце человеческом может вмешаться Царствие Божие. Господь заповедует ученикам Своим: “Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся приложатся вам. Весть бо Отец ваш Небесный, яко всех сих требуете”. Не укоряет Господь Бог за пользование благами земными, ибо и Сам говорит, что по положению нашему в жизни земной, мы всех сих требуем, т. е. всего, что успокаивает на земле нашу человеческую жизнь и делает удобным и более легким путь наш к отечеству небесному. На это опираясь, св. апостол Петр сказал, что, по его мнению, нет ничего лучше на свете, как благочестие, соединенное с довольством. И Церковь святая молится о том, чтобы это было нам даровано Господом Богом; и хотя прискорбия, несчастия и разнообразные нужды и неразлучны с нашей жизнью на земле, однако же Господь Бог не хотел и не хощет, чтобы мы были только в одних скорбях и напастях, почему и заповедует нам через апостолов носить тяготы друг друга и тем исполнить закон Христов. Господь Иисус лично дает нам заповедь, чтобы мы любили друг друга и, соутешаясь этой взаимной любовью, облегчали себе прискорбный и тесный путь нашего шествования к отечеству небесному. Для чего же Он и с небес сошел к нам, как не для того, чтобы, восприяв на Себя нашу нищету, обогатить нас богатством благости Своей и Своих неизреченных щедрот. Ведь пришел Он не для того, чтобы послужили Ему, но да послужит Сам другим и да даст душу Свою за избавление многих. Так и вы, ваше боголюбие, творите и, видевши явно оказанную вам милость Божию, сообщайте о том всякому желающему себе спасения. “Жатвы бо много, – говорит Господь, – делателей же мало”. Вот и нас Господь Бог извел на делание и дал дары благодати Своей, чтобы, пожиная класы спасения наших ближних через множайшее число приведенных нами в Царствие Божие, принесли Ему плоды – ово тридесят, ово шестьдесят, ово же сто. Будем же блюсти себя, батюшка, чтобы не быть нам осужденным с тем лукавым и ленивым рабом, который закопал свой талант в землю, а будем стараться подражать тем благим и верным рабам Господа, которые принесли Господину своему один – вместо двух четыре, другой вместо пяти – десять. О милосердии же Господа Бога сомневаться нечего: сами, ваше боголюбие, видите, как слова Господни, сказанные через пророка, сбылись на нас. “Несмь Аз Бог издалече, но Бог изблизи и при устех твоих есть спасение твое”. Не успел я, убогий, перекреститься, а только лишь в сердце своем пожелал, чтобы Господь удостоил вас видеть Его благостыню во всей ее полноте, как уже Он немедленно и на деле исполнением моего пожелания поспешить изволил. Не велехваляся говорю я это и не с тем, чтобы показать вам свое значение и привести вас в зависть и не для того, чтобы вы подумали, что я монах, а вы мирянин, нет, ваше боголюбие, нет! “Близ Господь всем призывающим Его во истине, и несть у Него зрения на лица, Отец бо любит Сына и вся дает в руце Его”, лишь бы только мы сами любили Его, Отца нашего Небесного, истинно по-сыновнему. Господь равно слушает и монаха, и мирянина, простого христианина, лишь бы оба были православные и оба любили Бога из глубины душ своих, и оба имели в Него веру, хотя бы “яко зерно горушно”, и оба двинут горы. “Един движет тысящи, два же тьмы”. Сам Господь говорит: “Вся возможна верующему”, а батюшка святой апостол Павел велегласно восклицает: “Вся могу о укрепляющем мя Христе”. Не дивнее ли еще этого Господь наш Иисус Христос говорит о верующих в Него: “Веруяй в Мя дела не точию яже Аз творю, но и больше сих сотворит, яко Аз иду ко Отцу Моему и умолю Его о вас, да радость ваша исполнена будет. Доселе не просите ничесоже во Имя Мое, ныне же просите и примете”… Так-то, ваше боголюбие, все, о чем бы вы ни попросили у Господа Бога, все воспримете, лишь бы только то было во славу Божию или на пользу ближнего, потому что и пользу ближнего Он же к славе Своей относит, почему и говорит: “Вся, яже единому от меньших сих сотвористе, Мне сотвористе”. Так не ‘имеете никакого сомнения, чтобы Господь Бог не исполнил ваших прошений, лишь бы только они или к славе Божией, или к пользам и назиданию ближних относились. Но если бы даже и для собственной вашей нужды, или пользы, или выгоды вам что-либо было нужно, и это даже все столь же скоро и благо-послушливо Господь Бог изволит послать вам, только бы в том крайняя нужда и необходимость настояла, ибо любит Господь любящих Его; благ Господь всяческим, щедрит же и дает и не призывающим имени Его, и щедроты Его во всех делах Его, волю же боящихся Его сотворит, и молитву их услышат, и весь совет их исполнит, исполнит Господь вся прошения твоя. Одного опасайтесь, ваше боголюбие, чтобы не просить у Господа того, в чем не будете иметь крайней нужды. Не откажет Господь вам и в том за вашу православную веру во Христа Спасителя, ибо не предаст Господь жезла праведных на жребий грешных и волю раба Своего Давида сотворит неукоснительно, однако взыщет с него, зачем он тревожил Его без особой нужды, просил у Него того, без чего мог бы весьма удобно обойтись.

Так-то, ваше боголюбие, все я вам сказал теперь и на деле показал, что Господь и Божия Матерь через меня, убогого Серафима, вам сказать и показать соблаговолили. Грядите же с миром. Господь и Божия Матерь с вами да будут всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Грядите же с миром!..

И во все время беседы этой с того самого времени, как лицо о. Серафима просветилось, видение это не переставало, и все с начала рассказа и доселе сказанное говорил он мне, находясь в одном и том же положении. Исходившее же от него неизреченное блистание света видел я сам, своими собственными глазами, что готов подтвердить и присягой”.

* * *

На этом месте заканчивается мотовиловская рукопись. Глубину значения этого акта торжества Православия не моему перу стать выяснять и подчеркивать, да он и не требует свидетельства о себе, ибо сам о себе свидетельствует с такой несокрушимой силой, что его значение не умалить суесловиям мира сего.

Но если бы кто мог видеть, в каком виде достались мне бумаги Мотовилова, хранившие в своих тагйниках это драгоценное свидетельство богоугодного жития святого старца! Пыль, галочьи и голубиные перья, птичий помет, обрывки совсем не интересных счетов, бухгалтерские, сельскохозяйственные выписки, копии с прошений, письма сторонних лиц, – все в одной куче, вперемешку одно с другим, и всего весу 4 п. 25 ф. Все бумаги ветхие, исписанные беглым и до такой степени неразборчивым почерком, что я просто в ужас пришел: где тут разобраться!?

Разбирая этот хаос, натыкаясь на всевозможные препятствия – особенно почерк был для меня камнем преткновения, я, помню, чуть не поддался отчаянию. А тут среди всей этой макулатуры, нет-нет и блеснет искоркой во тьме с трудом разобранная фраза: “Батюшка о. Серафим говорил мне…” Что говорил? Что скрывают в себе эти неразгаданные иероглифы? Я приходил в отчаяние.

Помню, под вечер целого дня упорного и бесплодного труда, я не вытерпел и взмолился: батюшка Серафим! Неужели же для того ты дал мне возможность получить рукописи твоего “служки” из такой дали, как Дивеев, чтобы неразобранными возвратить их забвению? От души, должно быть, было мое восклицание. Наутро, взявшись за разбор бумаг, я сразу нашел эту рукопись и тут же получил способность разбирать мотовиловский почерк. Нетрудно представить себе мою радость, и как знаменательными мне показались слова этой рукописи: “А я мню, – отвечал мне о. Серафим, – что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти, ибо иначе благость Его не преклонилась бы так мгновенно к смиренному молению моему и не предварила бы так скоро послушать убогого Серафима, тем более, что и не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира…”

Семьдесят долгих лет лежало это сокровище под спудом на чердаках, среди разного забытого хлама. Надо же было ему попасть в печать, да еще когда? перед самым прославлением святых мощей того, кого Православная Церковь начинает просить:

“Преподобие отче Серафиме! Моли Бога о нас!”

19 мая 1903 года

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Первое появление в печати рукописи Н.А. Мотовилова, озаглавленной мною “Дух Божий явно почивший на отце Серафиме Саровском в беседе его о цели христианской жизни с симбирским помещиком и совестным судьей Николаем Александровичем Мотовиловым”, вызвало, к великому для меня прискорбию и вместе в обличение “духа времени”, много недоуменных толков даже в той среде, которая, по благодати учительства, должна была, казалось бы, стоять во главе угла Православной Церкви. Осуетив-шееся человеческое сердце, по всем признакам, не могло вместить в себе во всей полноте того откровения, которое заключали в себе драгоценные слова рукописного свидетельства сотаинника преподобного Серафима, и отказывалось принять и верить возможности проявления действия наития Святого Духа Божия во всей полноте очевидности в смертном человеке.

“Вы с Мотовиловым проповедуете что-то вроде того сектантства Лабзина, которое процветало в известный период царствования Александра I, когда тоже благодать Духа Святого хотели видеть только в очевидных ее проявлениях: в теплоте, свете и благоухании. Отсюда недалеко и до “прелести”!” – Такие речи пришлось мне слышать вскоре после появления рукописи Мотовилова в печати.

Прошу простить меня всех православных, которых мой малый труд списателя мог повергнуть в соблазнительное недоумение, но вина моя только в том, что я не с достаточной силой подчеркнул, что чувственные проявления благодати Святого Духа, почившего на преподобном Серафиме, были даны просветленному зрению Мотовилова лишь по молитве старца и по молитве же святого старца как явление это, так и боговдохновенная эта беседа сохранена памятью Мотовилова “не для него одного, а через него для всего мира”. Нет и не может быть ничего общего между самочинным сектантом Лабзиным и Мотовиловым, всю свою жизнь находившимся в общении и под руководством старцев, из которых один святой Церковью прославлен, как угодник Божий и преподобный, а другой (Антоний Воронежский) таковым смиренно почитается всеми православно верующими сердцами. Первый и, можно сказать, основной признак сектантства и “прелести” есть самочиние, а этот-то именно признак и отсутствует в данном случае.

Нос обратимся лучше по этому поводу к свидетельству самой Церкви в лице удостоверения Ее преподобных. Вот что свидетельствует преподобный Феогност: “Хотя ты, постоянно пребывая в чистой молитве, невещественно соединяющей с Богом невещественный ум, и сподобился увидеть, как в зеркале, ожидающее тебя блаженное состояние по окончании здешней жизни, сподобился этого, как приявший обручение Духа и стяжавший небесное царство внутри себя яснейшим и опреде-леннейшим очищением души; но не потерпи разрешиться от плоти, не предваренный известием о наступающей смерти. Молись прилежно об этом и будь благонадежен, что получишь это известие, когда приблизится кончина твоя, если то полезно”*.

______________________

* Аскетическое сочинение преподобного Феогноста помещено в “Христианском чтении” за 1826 г., ч. XXIII.

______________________

По содержанию этих слов преп. Феогноста святитель Игнатий (Брянчанинов) в своем “Слове о смерти” рассуждает так: “Ощущение духовное, о котором говорит преподобный Феогност, называется очень справедливо в отеческих писаниях извествованием, по свойству решительной достоверности. Оно производится наитием Божественной благодати, приемлющей в отеческие духовные объятия кающегося и недоумевающего грешника. Оло является в душе неожиданно как новая жизнь, о которой человек доселе не мог составить себе никакого понятия. Оно освобождает душу от насилия лукавых духов и страстей, изменяет всего человека, соединяет его с Богом, влечет всего человека в ту чудную молитву, которую возглашает к Богу из человека Дух Божий. Вся кости такого человека рекут неизреченным духовным благодарением и славословием: Господи, Господи, кто подобен Тебе? Ты – избавляй нища из руки крепльших его, и нища убога от расхищающих его. Душа такого человека возрадуется о Господе, возвеселится о спасении Его. Духовное ощущение это столь сильно, что, наполнив собой человека, отъемлет у него сочувствие ко всем другим предметам – короче сказать – оно есть водворение в душе Царствия Божия. Стяжавший это ощущение ктому не себе живет, но Богу. У подвергшихся самообольщению и бесовские прелести бывает мнение такого ощущения, и отличается от благодатного по противоположным ему плодам”*.

______________________

* Вспомним св. Дионисия Ареопагита, который в письме своем к монаху Демофилу поведал об ученике св. апостола Павла, блаженном Карпе, муже великом в добродетелях и по причине чистоты ума его очень способном к боговидению. Карп был в таком духовном преуспеянии, что никогда не начинал Божественной литургии прежде, нежели благодать Святого Духа явно не осенит его. (“Слово о смерти”, еп. Игнатия, стр. 237).

______________________

Итак, да не будем более смущены в сердце нашем и будем под руководством и за молитвы старцев наших, наших духовных отцов, стяжевать благодать Духа Святого в тех Ему одному доведомых мерах, в которых Ему благоугодно будет снизойти на нас, грешных. Необходимо надо помнить, что та мера наития Святого Духа, о которой ведется речь преподобного Серафима и которая изображается великим его послушником, Н.А. Мотовиловым, по выражению самого преподобного: “Не всегда и великим пустынникам подается Господней милостью. О, торжество нашей веры! Но то ли еще ожидает ее, когда исполнятся “времена и сроки”!”

Ей, гряди, Господи Иисусе!

ОТЕЦ СЕРАФИМ И СУД НАД УБИЙЦЕЙ

(Из воспоминаний товарища прокурора, лютеранина)

I

Один близкий мне по давнишним дружеским отношениям человек, занимающий в настоящее время видную должность по судебному ведомству, служил когда-то в должности товарища прокурора в округе Тамбовского окружного суда. Он заведовал в те времена следственным участком, в котором расположена Саровская пустынь. По воспоминаниям о службе, с которой были связаны дни его молодости, он заинтересовался впечатлениями, вынесенными мной из моей поездки в Саров и в Дивеево, и прочитал ее описание, когда-то напечатанное в “Московских ведомостях” и теперь составившее предмет предшествующего очерка. Лютеранин по официальному вероисповеданию, индиферент по религиозному духу, не без пристрастия к толстовщине и рационализму, он, конечно, вполне скептически отнесся ко всему тому, что я в поездке своей усматривал чудесного…

– А, знаешь, брат, – вывел он заключение из прочитанного, – ты, сдается мне, немножко – тово!.. От впечатлений твоей поездки отдает запахом, как бы сказать тебе не в обиду, – некоторой умственной ненормальности. Я, конечно, знаю тебя с малых лет, не смею заподозрить твою искренность, но тем страшнее и безнадежнее мне показалось твое умственное настроение. Говорить в наше время о каких-то чудесах, да еще во всеуслышание, – это, братец ты мой, такие признаки, от которых недалеко и до желтого дома. Твой Серафим бесспорно был отменно хороший человек, и может быть, и монахом он был хорошим с вашей узко-православной точки зрения, но ты его памяти плохую услугу оказываешь своим умственным неустройством, или, вернее, расстройством. Если ты приписываешь многое в твоей жизни его влиянию, то хорошо же ты выставляешь это влияние, раз оно может вести к таким печальным последствиям… Брось, друг дорогой, скандалить себя на весь образованный мир, к которому ты все-таки принадлежишь, хотя бы только и официально – по твоему университетскому диплому, и употреби свои досуги на что-нибудь более полезное!

С этого завелся между нами продолжительный разговор, перешедший в спор, который, как и все споры, особенно наши российские, не привел ни к каким положительным результатам. Первоначальная тема спора отошла на задний план и незаметно для нас обоих стушевалась. Собеседник мой также незаметно перешел в область воспоминаний о своей прежней службе в Темниковском уезде и попутно вспомнил о своих посещениях на перепутьях Саровской обители.

– Правду говорить, – заметил мой приятель, – к о. Серафиму и у меня в душе, где-то там глубоко, сидит какое-то странное для меня чувство: не то, чтобы я его почитал как святого, и не то, чтобы я к нему относился как к простому человеку. Я знаю – человек такая ничтожная пылинка в величии мироздания, что Богу, Которого и имя-то мы не смеем произносить без трепета, изменять ради этой пылинки Свои непреложные законы было бы даже как будто и странно…

– Простите, я перебью вас, вы сказали – непреложные законы?

– Да, сказал.

– Стало быть признаете как их, так и Законодателя. Почему же вы эти законы называете непреложными? О Боге вы, по-вашему, и говорить не смеете, а волю Его как Законодателя умаляете, поставляя Его ниже данных Им законов.

– В природе я этих изменений не вижу. Некоторые случайные как бы отклонения только могут подтвердить незыблемость самого закона… Но прошу тебя меня не перебивать, а то мы опять заспорим… Итак, чудеса, или так называемые чудеса, – это и есть невероятное и немыслимое изменение Богом того или тех законов, которые Им установлены от века. Знаю я ведь это и твердо в этом уверен, а ведь вот, поди ж ты, объясни странности человеческой логики: в доме у меня хранится как святыня кусочек мантии о. Серафима, да еще добытый-то как? Путем преступления, совершенного мной, представителем и стражем закона!..

– Любопытно знать, как это случилось!

– Да вот как! У меня, как тебе небезызвестно, со дней еще моей молодости была всегда склонность к рассуждению о тленности нашей жизни. От этой склонности рождалась и любовь к уединению в местах более или менее безлюдных; любил я днем и иногда даже ночью захаживать на кладбище, в этот таинственный и тихий город мертвых и там предаваться философии пессимизма… Недаром излюбленный мною философ – Шопенгауэр… Правда, жизнь и иные, менее возвышенные склонности моего характера, заставляли меня делать и даже более часто, чем ты знаешь, скачки от пессимизма к эпикурейству чистейшей воды, но эти житейские сальто-мортале не мешали мне вновь возвращаться к дорогим могилам. Келия монаха казалась мне гробом, но только открытым и исполненным еще большего трагизма, и проездом через Сэров я частенько захаживал в келию о. Серафима для размышлений на излюбленную тему.

В те времена вещи, оставшиеся после о. Серафима, не хранили так зорко, как теперь, и свободный к ним доступ никому не возбранялся, тем более мне, лицу из начальства. И вот, братец ты мой, уж и не знаю, как это случилось – воспользовался я тем, что в келие никого, кроме меня, не было, и взял да от мантии о. Серафима и отрезал небольшой кусок и спрятал его себе на память.

– Ловко! А можно спросить, для каких целей вы это деяние совершили?

– Определенной цели, помнится, не было. Пожалуй, сделал я это тогда, как дети иногда говорят, просто так. Тем не менее впоследствии этот кусочек материи мне пригодился в домашнем обиходе – жена к нему постоянно прибегает всякий раз, как заболят детишки…

– И что же?

– Да как тебе сказать? Должно быть, помогает, если не перестает прибегать.

– Плохо это вяжется с вашим рационализмом убежденного лютеранина – ведь вы наши святыни зовете же фетишами, а разрешаете семье заражаться фетишизмом?!

– Фетишами я хоть их и называю, но веры в них умалять верующих не считаю себя вправе, благо она помогает. Вера – дело великое, конечно, вера разумная. Вон, вера в науку какие чудеса творит! Подыми-ка наших дедов да покажи им чудеса современной техники – пожалуй, и глазам своим не поверят!

– То же совершается и с нашей верой в Бога и в Его святых, только предмет нашей веры беспредельно выше земной науки. Святые, благодаря этой вере, видят и творят чудеса, а мы в нашей несовершенной пока оболочке можем только пользоваться плодами их подвига веры. Признавая одну веру, как вы можете решиться отвергать другую? Это что-то неладно!

– Ну, вот опять заспорили! Моя вера в науку – дело разума: результаты ее очевидны, прогресс – осязателен…

– Я бы не стал с вами спорить, если бы одновременно с верой в науку у вас не было бы веры в Бога, тогда и разговаривать нам было бы с вами не о чем. А то ведь и наша вера не без разума и результаты ее для нас еще более очевидны. Ваша вера душевная, а вера Божиих угодников духовная, цели только различны: одни временные и тленные, а другие вечные и бессмертные…

– Ну, понес! Какие там – вечные и бессмертные? Откуда эта нелепость? Все тленно, все смертно! Бессмертен прогресс, бессмертно человеческое совершенствование!..

– Хорошо совершенствование! И этот абсурд вы решаетесь утверждать, вы, криминалист, стонущий от бремени возрастающей человеческой преступности, которую призваны судить? Если по этим плодам судить о дереве – хорошо же это дерево?

– Я вижу ты не хочешь выслушать, что я начал тебе рассказывать об о. Серафиме. Неужели тебе не интересно знать, почему я решился совершить похищение из его келий? Ведь это, братец, не лишено некоторого психологического интереса – ты послушай только!..

II

В те времена, увы, далекие, когда я заведовал Темниковским участком, в Тамбовских краях была уж очень сильна в простом народе вера в о. Серафима. Была ли она так же сильна и в других местах России и в других классах ее общества, я не знаю: тогда еще о подобных тебе странниках, находящих себе приют в “Московских ведомостях”, что-то еще не было слышно. Но в тех краях она была очень крепка.

Дивные Саровские места с их вековым бором, на многие версты окружающим Саровскую пустынь, гостеприимство братии, – все это довольно часто заставляло меня останавливаться в саровской гостинице во время моих служебных разъездов по участку. Насколько позволяла мне моя невосприимчивость к психическим заболеваниям на религиозной подкладке, я воздерживался от поклонения Серафиму, но все же, вероятно, до известной степени не мог уберечься от микроба веры в этого человека и не чувствительно, смутно, но все-таки заразился.

Была как-то раз в Темникове выездная сессия окружного суда, и мне надлежало быть на ней представителем обвинительной власти. В Темников мной был командирован заблаговременно письмоводитель, а сам я где-то замешкался в дороге и приехал как раз накануне заседания. Потребовал я к себе на квартиру дела, назначенные на следующий день, и послал за ними своего письмоводителя. Дела он принес, и я хотел было за них приняться; смотрю мой письмоводитель что-то мнется, но не уходит.

– Что вам? – спрашиваю.

– Вас, ваше высокоблагородие, там какая-то баба спрашивает!..

– Где там? Какая баба?

– Там, в сенцах! Она еще вчера целый день вас порывалась видеть.

– Что ей нужно? Скажите, что я занят: некогда мне! /

– Да, я говорил!

– Ну и что же?

– Не уходит!

– Да, скажите же толком, что ей нужно? Подите, узнайте!

– Да я знаю!

– Ну, так чего же вы тянете? Что ж ей нужно? Говорите!

– Завтра ее мужа судят по делу об убийстве пильщика из саровской артели. Он в убийстве обвиняется, муж то есть ее!

– Ну, судится, так судится! Виноват – обвинят, не виноват – оправдают. Так ей и скажите, и пусть отправляется с Богом!

– Да, я ей уже говорил так. Она все не уходит – вас видеть желает.

– Что же я ей до суда-то сделать могу? Растолкуйте ей пожалуйста, и не мешайте мне заниматься!

– И толковал, и силой гнал – не уходит. Стоит плачет, мне, говорит, прокурора самого надо!

Взяла меня тут досада и с сердцем, чтобы только отвязаться, велел я позвать к себе эту бабу.

Вошла бабенка молоденькая, почти ребенок. Рожица вся от слез опухшая. Увидала меня, и прямо в ноги.

– Не причинен мой убийству, не причинен! – валяется в ногах, голосит. – Помилосердуйте! Не причинен душегубству! Станьте за отца, за матерь!

А слезами так и заливается. Жалко мне ее стало. Начал я ее успокаивать и так и этак. Ничто не берет. Промаялся я так с ней добрых полчаса. Обещал ей, наконец, – знаешь, как у нас это делается, чтобы отвязаться, – “всяческое содействие”. Не взяло и это – плачет:

– Ты его вовсе оправь!

Каково это было слышать лицу прокурорского надзора! На счастье меня тут что-то точно осенило…

– Да, ты, – говорю, – помолись отцу Серафиму – он лучше моего оправит твоего мужа.

Сказал и обрадовался. Смотрю: моя баба встала с полу, перекрестилась и спокойно, спокойно поклонилась мне в пояс:

– Спасибо тебе на добрых речах, господин! Батюшке нашему я помолюсь, да и ты нас, грешных, попомни! – с тем и вышла.

“Ловко, – подумал я, – отделался. Спасибо Серафиму!”

Взялся я за дела и за первое – за саровское убийство. Рассматривая его, я вскоре восстановил в своей памяти всю картину производившегося о нем следствия.

С год назад в Саровских лесах работала наемная артель пильщиков на Саровских лесопилках. Один рабочий из этой артели был найден убитым. Обстановка преступления, вскрытие трупа, раны, нанесенные орудием, похожим на пилу, некоторые другие данные, которых я уж теперь не припомню, – все это указывало на то, что убийство было совершено кем-нибудь из членов артели. По этому делу следователь собирался привлечь чуть ли не всю артель, но так как убийство совершено было по побуждениям, не обнаружившимся ни в полицейском дознании, ни в предварительном следствии, и так как члены артели были, казалось, сами к нему прикосновенны в той или другой степени, то истинный виновник убийства ускользал от бдительного ока правосудия… Ты, пожалуйста, не улыбайся: око наше со следователем было очень бдительно… Следователь таскал к себе на допрос артель чуть не каждый день. Измором изводил. Но, как ни изводил, а дело, казалось, вот-вот должно было вылететь в трубу и быть направлено к прекращению.

Как вдруг к следователю явился один малый из этой несчастной артели и объявил себя убийцей. Рассказал всю обстановку преступления с такими подробностями, что для следователя не оставалось никакого сомнения, что убийцей был, действительно, он. Повинную свою убийца объяснил муками совести и страданием неповинных товарищей.

Итак, на основании, как у нас пишут, изложенного, крестьянин Тамбовской губернии Темниковского уезда, имя рек, предавался назавтра суду Тамбовского окружного суда с участием присяжных заседателей по обвинению в грозной статье Уложения о наказаниях, карающей за предумышленное убийство солидной порцией каторги.

Восстановив в памяти все обстоятельства дела, я убедился, что каторжная песня моего завтрашнего пациента спета и что ему уже никакие Серафимы не помогут.

С сознанием исполненного долга и победы над возбужденными в моей душе сомнениями я лег спать и, уверяю тебя, никаких знаменательных снов, до которых ты такой охотник, не видел.

III

На другой день во время заседания по Саровскому делу я заприметил среди публики мою вчерашнюю просительницу и удивился ее полному спокойствию – точно не она валялась вчера у меня в ногах с воем и причитаниями. А, говоря по правде, спокойствию этому неоткуда было и взяться. Судебное следствие, хотя и непродолжительное, ввиду сознания подсудимого, дало такой материал, что моему молодцу никак нельзя было миновать каторги. Обвинительная моя речь ограничилась несколькими сакраментальными словами с требованием обвинения по всем выясненным уликам: перлы обвинительного красноречия, по моему мнению, должны были только бесплодно утрудить внимание присяжных.

Были в деле, правда, кое-какие намеки на то, что убийство могло произойти и в драке, но я их постарался обойти молчанием – слишком для меня были ясны улики тягчайшие. Защитник подсудимого по назначению от суда этим воспользовался и просил поставить и этот вопрос на разрешение суда совести.

Я не дал себе труда возражать – для меня все вопросы казались разрешенными в смысле каторжной ‘работы для подсудимого, а, может быть, кто знает, и вчерашний эпизод был еще жив в памяти, склоняя меня на милость… Впрочем, нет! Милости в моем сердце не было. Повторяю – я был уверен как в составе преступления, так и в наказании каторгой.

Не прошло, братец ты мой, и пяти минут с ухода присяжных в совещательную комнату, как они уже вернулись в залу заседания. Я папироски не успел выкурить.

– Виновен ли – раздался в зале голос старшины присяжных, – крестьянин такой-то в том, что с заранее обдуманным намерением лишил жизни крестьянина такого-то?

Нет, не виновен!

Я точно с неба свалился.

По второму вопросу, поставленному по просьбе защитника, присяжные дали ответ утвердительный и признали подсудимого заслуживающим снисхождения.

Арест при полиции и церковное покаяние – вот и вся ожиданная мною каторга. Я невольно вспомнил об отце Серафиме. Конечно, я не отнес этого события к сверхъестественному его вмешательству в бабьи слезы, но и простой случайностью мне в ту пору это не показалось.

Эпизод этот глубоко мне врезался в сердце; кусочек мантии о. Серафима я уже потом отрезал.

IV

Прошло с того времени сколько-то месяцев. Я как-то летом заехал в Саров. Зашел к о. игумену – славный был такой монах и неглупый. За чайком разговорились. Я вспомнил о темниковском деле.

– А что, батюшка, у вас все та же артель пильщиков работает, что и прежде, когда у них убийство случилось?

– Все та же! А что это вас так интересует?

– Так! Вспомнил об этом деле, да и спросил… А малый, которого судили, где теперь – не знаете?

– Да, со старой артелью у нас работает. Хороший человек.

– Будто уж такой хороший?

– А то нет! Как назовете вы человека, который из чувства товарищества один, было, хотел понести наказание за грех всех?

– Как так?

– Изволите ли видеть: убитый был у них в артели на плохом счету. Воровал ли он у них, или еще какие за ним проделки водились, того я доподлинно не знаю, только артельные крепко его недолюбливали. Надо же было, истинно по-вражьему наущению, греху такому случиться: повздорь он под пьяную руку с артелью, да и артель-то была подвыпивши – ну и вспомнились тут шумевшим головам старые счеты. Долго ли до греха! Началась свалка, в свалке и убили. Кто убил? Били все, может и этот судимый тоже бил – как это знать? А когда начался суд да дело, стали артель-то по судам таскать, так артель и порешила тому и вину на себя принять, чей жребий вынется. Решили, значит, что лучше, чем всем погибать, погибать одному, тем более, что грех был общий. Вот вашему подсудимому-то и выпал жребий тяготу всех понести. Семьи его артель бы не бросила, если бы ему довелось идти на каторгу, только видно, Бог отвел – теперь с товарищами работает.

Я рассказал о. игумену, что произошло тогда перед судом в Темникове.

– Ну и что же он? – спросил я.

– Приписал, конечно, как и ты бы приписал, заступничеству о. Серафима, даже, помнится, какую-то из Божественного цитату привел о суде Божием и человеческом и в довершение перекрестился. Ну, да он монах! На то и профессия!

Перекрестился и я.

Батюшка, отец Серафим! В день памяти святой твоей кончины, вспоминая молитвенно о твоей чистой, святой душе, славящей с Херувимами и Серафимами в селениях горних приснославимого в Троице Всемогущего Бога, молим тебя – воспомяни нас молитвенно перед престолом Всевышнего! Молит тебя о том Церковь Христова святая, тяжко страждущая в своих членах. Молит тебя и мир православный, верующий уже давно тебе, как Божиему угоднику, молит о том, чтобы в наказаниях, на нас праведно ниспосылаемых, мы понесли не превыше разумения нами содеянного и непрестанно творимого зла и греха!

2 января 1903 г.

Как верный свидетель и сказатель того, о чем повествует моя книга, я не смею не покаяться перед моим читателем в грехе неточности рассказанного мной в этом очерке со слов моего приятеля. Произошел со мной этот грех не преднамеренно и не ради красного словца, а по вине памяти. По требованию друга моего и по моему обещанию, ради полноты истины, исправляю при втором издании моей книги невольный грех мой:

Саровскому убийце не снисхождение было дано, а он был совершенно оправдан присяжными.

Это-то более всего и поразило моего товарища прокурора, а теперь председателя одного из окружных судов.

Слава Богу, дивному во святых Своих!

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ СТАРЦА ОПТИНОИ ПУСТЫНИ, ИЕРОСХИМОНАХА ОТЦА АМВРОСИЯ

“Проходит образ мира сего”, но “праведник во веки живет”. Невольно мысль от Саровского старца о. Серафима, пренебрегая почти вековым расстоянием во времени, переносится к другой святой личности, нашему современнику – о. Амвросию Оптинскому. 10 октября 1901 года исполнилось десятилетие со дня кончины этого боговдохновенного старца. Чье православное сердце не забьется от прилива сладостного чувства любви, исполненной благоговейного трепета, при произнесении этого дорогого имени! Чьи православные уста не прошепчут при этом священном воспоминании тихой молитвы о блаженном старце к Господу и к старцу в горние страны его вечной обители, с упованием на силу его предстательства за грешный мир, перед страшным престолом Всевышнего.

* * *

Лил дождь, шумел из нависших, низко бегущих туч октябрьский осенний ветер, когда многотысячная толпа всякого звания и состояния сирот “батюшки Амбросима” (так звал его простой сердцем, но крепкий верой серый люд) провожала его прах из Шамординской женской обители* в место последнего его упокоения – в Оптину пустынь. Но ни дождь, ни ветер на всем пятнадцативерстном пути не могли или не смели потушить горевшие у переносимого на руках гроба свечи.

______________________

* Знаменательно, что начиная с отца Серафима, все наши великие старцы, все наши столпы Православия, основывают женские монастыри – таков о. Амвросий, о. Иоанн Кронштадтский, о. Варнава от Черниговской, о. Герасим из Тихоновой пустыни.

______________________

Какой радостью увенчанной любви и веры горело тогда многотысячное сиротское сердце!

Не затемнить октябрьской непогоде современного отступничества того яркого света, которым дивно сиял духовный облик угодника Божия!

Я не знал лично батюшки. Сердце, отуманенное человеческими заботами, одурманенное радостями и утехами мира, не нуждалось в духовном просветлении. Тьма принималась за свет, вера казалась суеверием, гордый ум, отравленный патентами на зрелость и на высшее образование, поклонялся только патентованным человеческим высокомерием идолам, которым было принято поклоняться в образованном человеческом стаде: до монахов ли тут было, да еще из семинаристов?!

Дорого бы я теперь дал, чтобы вычеркнуть из жизни эти десять лет и хоть бы глазком одним взглянуть, хоть бы денек один застать из жизни этого подвижника, столько человеческих слез утершего своею слабой старческой и такой беспредельнолюбящей рукой!

* * *

В том краю, где я живу теперь, есть высокообразованная семья коренных дворян землевладельцев, родовитых по своему происхождению и добрых православных по исповеданию. Мало таких осталось в краю нашем к великому горю для Руси православной!

Семья эта при жизни отца Амвросия пользовалась его духовным руководительством.

От главы этой милой семьи я слышал следующий рассказ о старце, еще неизвестный в печати. Передаю его со слов рассказчика.

I

“Пока жив был отец Амвросий, я и семья моя пользовались благодатными советами святого старца. Два раза в год, а то и чаще, по нужде или из-за радости свидания, я один или с женой, со всеми чадами и домочадцами ездили в Оптину и всякий раз возвращались оттуда буквально окрыленные и просветленные любовью старца и его мудрой, исполненной благодати беседой. И после его кончины, горько нами оплаканной, нас невольно тянуло в те места, которые освящены были его земным пребыванием.

В одну из таких поездок, уже по смерти батюшки я встретился в Оптиной с одним из прежних посетителей батюшкиной келий, с которым я в ней в былое время неоднократно встречался. Стали мы с ним, как и водится, вспоминать обоим нам дорогое прошлое, вспомнили между прочим и некоторые случаи прозорливости нашего общего духовного руководителя. Собеседник мой, художник-иконописец, имеющий в Козельске* иконостасную мастерскую, часто, если только не постоянно, работал в храмах Оптиной пустыни и потому имел особенное счастье во всякое время видаться с незабвенным старцем.

______________________

* Уездный город Калужской губернии. От него в трех верстах расположена Оптина пустынь.

______________________

– Велика-с была у старца прозорливость, и многих она от горьких бед спасала, – вздохнув от наплыва воспоминаний, сказал мой собеседник, – от погибели человека похищала и преступников, можно сказать, из ногтей дьявола вырвала. И ведь как все это старцем прикровенно делалось, что и невдомек бывало станет, к чему он это делает или к чему речь ведет; а потом-с, глядишь, благодать-то и скажется, да ведь какая благодать-то-с!..

– Со мной такой-то вот случай был, что только теперь, уже три года спустя старцевой кончины, во всей темноте этот я случай уразумел, а по своей грешности в те поры судил бы старца-то! Заинтересовал он меня:

– Расскажите, что такое у вас было?

II

– Извольте-с! Немалое это было дело, да и немалым оно кончилось – спасением четырех, изволите видеть, душ христианских!

Незадолго до кончины старца, годочка этак за два, надо мне было ехать в Оптину за деньгами: иконостас там мы делали, и приходилось мне за эту работу от настоятеля получить довольно крупную сумму денег. Получил я свои деньги и перед отъездом зашел к отцу Амвросию благословиться на обратный путь. Домой ехать я торопился – ждал на следующий день заказ большой получить – тысяч на десять, а заказчики непременно должны были на следующий день быть у меня в Козельске.

Народу в этот день у старца по обыкновению была гибель. Прознал это он про меня-с, что я его дожидаюсь, да и велел мне сказать через своего келейника, чтобы я вечером зашел к нему чай пить.

Хоть и надо было мне торопиться ко двору, да честь и радость быть у старца и чай с ним пить были так велики, что я рассудил отложить свою поездку до вечера, в полной уверенности, что успею ко времени попасть в Козельск и не упустить заказчиков. Приходит вечер, пошел я к старцу. Принял меня старец такой-то веселый, такой-то радостный, что и земли под собой не чаю. Продержал меня батюшка, ангел наш, довольно так долго – уже почти смеркалось, да и говорит мне:

– Ну, ступай с Богом! У меня ночуй, а завтра благословляю тебя идти к обедне, а от обедни чай пить заходи ко мне!

Как же это так! – думаю я… Ну, да не посмел старцу перечить. Переночевал, был у обедни, пошел к старцу чай пить, а сам скорблю о своих заказчиках и все соображаю: авось, мол, успею хоть к вечеру попасть домой в Козельск… Как бы не так!.. Отпили чай. Хочу-с это я старцу сказать: “Благословите домой ехать!” А он мне и слова не дал выговорить:

– Приходи, – говорит, – сегодня ночевать ко мне!

У меня даже ноги подкосились, а возражать не смею, сами знаете-с, какое у нас, у детей его духовных, было послушание!

III

Прошел день, прошла ночь. Наутро я уже осмелел и думаю: была, не была, а уже сегодня я уеду – авось денек-то меня мои заказчики подождали… Куда тебе, и рта мне не дал старец разинуть:

– Ступай, – говорит, – ко всенощной сегодня, а завтра к обедне. У меня опять сегодня заночуй!

Что за притча такая?.. Тут уж я совсем заскорбел и, признаться, погрешил на старца: вот-те и прозорливец! Точно не знает, что у меня по его милости теперь ушло из рук выгодное дело! И так-то я был на старца непокоен, что и передать вам не могу-с. Уж не до молитвы мне было в тот раз у всенощной – так и толкает в голову: “Вот тебе твой старец! Вот тебе и прозорливец!.. Свистит теперь твой заработок!”

Ах, как мне было в то время досадно!

А старец мой, как на грех, ну точно вот, прости Господи, мне в издевку, такой меня после всенощной радостный встречает. Горько мне, обидно стало: и чему, думаю я, он радуется?.. А скорби своей все-таки вслух высказать не осмеливаюсь.

Заночевал я таким-то порядком-с и третью ночь. За ночь скорбь моя немного поулеглась: не воротишь того, что плыло да сквозь пальцы уплыло!.. Наутро прихожу от обедни к старцу, а он мне:

– Ну, теперь пора тебе и ко двору. Ступай с Богом, Бог благословит! Да по времени не забудь Бога поблагодарить!..

И отпала тут от меня всякая скорбь. Выехал я себе из Оптиной, а на сердце-то таково легко и радостно, что и передать невозможно… К чему только сказал это батюшка: по времени не забудь Бога поблагодарить!.. Должно, думаю, за то, что Господь во храме три дня подряд удостоил побывать… еду я домой неспеша и о заказчиках своих вовсе не думаю: уж очень мне отрадно было, что батюшка со мной так обошелся.

Приехал-с я домой, и что бы вы думали?.. Я в ворота, и заказчики мои – за мной: опоздали, значит, против уговору на трое суток приехать.

Ну, думаю: “Ах, ты мой старчик благодатный! Уж, подлинно – дивны дела Твои Господи!”

Хороший я тогда имел от этих заказчиков заработок. Хоть бы повек так работать.

Однако не тем еще все это кончилось; вы послушайте-ка, что дальше-то было!

IV

Прошло с того случая времени немало. Помер наш отец Амвросий. Года два спустя после его праведной кончины заболевает у меня мой старший мастер. Доверенный он у меня был человек и не работник, а прямо – золото. Жил он у меня безысходно годов поболе двадцати. Заболевает к смерти. Послали мы за священником, чтобы поисповедовать и причастить – пока в памяти. Только смотрю, идет ко мне от умирающего священник, да и говорит:

– Больной вас к себе зовет, видеть вас хочет. Торопитесь – как бы не помер!

Прихожу к больному, а он, как увидел меня, приподнялся кое-как на взлокоточки*, глянул на меня, да как заплачет:

– Прости мой грех, хозяин! Я ведь тебя убить хотел…

______________________

* Налокоточки.

______________________

– Что ты, Бог с тобой! Бредишь ты!..

– Нет, хозяин, верно убить хотел!.. Помнишь, ты из Оптиной запоздал на трое суток домой приехать? Ведь нас трое по моему уговору три ночи подряд тебя на дороге под мостом караулили, на деньги, что ты за иконостас из Оптиной вез, позавиствовали. Не быть тебе в ту пору живым, да Господь за чьи-то молитвы отвел тебя от смерти без покаяния. Прости меня окаянного, Бога ради, отпусти, ради Христа, с миром мою душеньку!..

– Бог тебя простит, как я прощаю!

Тут мой больной захрипел и кончаться начал. Царствне Небесное его душеньке! Велик был грех, да и велико-же было покаяние!..

– Вот-с, батюшка вы мой, сколь велик был Божий старец! Через сколько лет сказалась его, батюшки, прозорливость! Вот с чего он и радостен, и светел-то был, когда в Оптиной меня задерживал: четыре души спасал батюшка – меня от смерти без покаяния безвременной, а убийц моих от вечного осуждения!

И собеседник мой,* и я, умиленные, растроганные до глубины души, благоговейно перекрестились и мысленно оба молитвенно погрузились в воспоминание о духовной красоте облика небесного посланника на эту скорбную и грешную землю, каким всю свою многотрудную и часто страдальческую жизнь был оптинский старец, отец Амвросий”.

______________________

* Собеседник этот, иконописец, Николай Дмитриевич Михайлов, с которым мне довелось впоследствии познакомиться лично, умер в Козельске весной 1910 года.

______________________

Наше время – время всяких чудес и знамений. Как из рога изобилия сыплются “чудеса” спиритизма, гипнотизма, мантевизма, х-лучей, радия и иных прочих явлений мира еще неведомого новейших открытий.

Дух времени, он же и “князь мира сего”, не скупится на средства одурманивать ослепленное им человечество; ослепленное, оно думает, что творит свое и эти чудеса и знамения стремится противопоставить чудесам и знамениям рабов Божиих, Христовых подвижников.

Тщетные усилия!

“Всякое доброе дерево приносит и плоды добрые – по плодам узнаете его!” А где благо от чудес и знамений современной лженауки?!. Все пустота и призрак, за которым стоит человеческое горе. Не усиливается ли оно год от году? Не доходит ли оно уже до степени мученичества?!

7 сентября 1901 года

ОТЕЦ ЕГОР ЧЕКРЯКОВСКИЙ

“И поднял милоть Илии, упавшую на него, и пошел назад, и стал на берегу Иордана”.
(IV Цар. II, 13)

I

Еще при жизни отца Амвросия Оптинского, хотя и очень незадолго до его праведной кончины, по нашим Орловским местам прошла среди народа слава про отца Георгия Коссова из села Спас-Чекряка Волховского уезда. Последние годы о нем заговорили с особенным интересом, и, как водится, заговорили на разные лады: одни с восторгом, усматривая в нем непосредственного приемника по благодати о. Амвросия, нового прозорливца, которому открыто сокровенное человека, для которого и в будущем нет тайного, что не было бы ему явным; другие – и таких, конечно, было между нашим братом большинство – отнеслись к нему предвзято-недружелюбно, даже прямо враждебно.

Среди этих последних ходили слухи, что его “смиряли”, хотели “запретить” за то, что он “сбивает” простой народ, по-особенному служит, что к нему ходят гадать, что он плодит суеверие в и без того суеверном и невежественном народе… чего только в хулу не говорили!..

Но ходили и другие слухи. Рассказывали, что кем-то подосланные убийцы хотели убить его в церкви, но что внезапно у них отнялись руки и ноги, и только по молитве батюшки убийцы были исцелены, покаявшись в своем злодейском умысле. О даре прозорливости о. Егора создались целые легенды со слов очевидцев, на себе испытавших силу этого дара.

Как бы то ни было, а о. Егор стал известен не в одной только Орловской губернии, и толпы богомольцев разного звания потекли потоком отовсюду в захолустное, безвестное село Спас-Чекряк Волховского уезда, Орловской губернии.

Поток этот вот уже лет двенадцать не только не иссякает, но с годами все более и более усиливается. Особенно возрос он со дня кончины блаженной памяти старца отца Амвросия Оптинского.

– Батюшки Абросима наследник, – говорят про него в простом народе.

– Милоть Илии на Елисее, – говорят от Писания кто поначитаннее.

И идет, и едет к нему русский человек с полной верой, не мудрствуя лукаво, и с удовлетворенным сердцем возвращается от него по домам, разнося великую и добрую славу про “своего” батюшку по всему простору Руси Великой. “Свой” он русскому человеку.

II

– Поедемте к отцу Егору! Не раскаетесь, что меня послушались, – говорил мне года три или четыре назад в морозное рождественское утро старичок приказчик соседнего с моим имения. “Барин” в этом имении не живет, и он там почти круглый год остается за хозяина. “Антоныч” – так его зовет округа – пользуется в ней доброй репутацией как старияок богобоязненный и нищелюбивый и как верный слуга своему барину. И то, и другое стало в редкость в современных “наемниках”. Эти драгоценные качества Антоныча привязали меня к старику, и он “стал вхож” ко мне в дом запросто, как свой человек, как равный.

И в это утро мы с ним за разговорцем попивали чаек и рассуждали о переживаемых “лукавых” временах, к которым Антоныч относился крайне недоброжелательно.

– Я без батюшки о. Егора теперь ничего не делаю, – говорил Антоныч. – Да и как делать-то? Как оберечь себя по нашим временам от человеческого коварства? Теперь и в своей семье смотри в оба – в сыне-ли, в дочери-ли – не то друг, не то враг сидит. О посторонних уже и говорить нечего: у тех одно в голове – как бы тебя оболванить, дураком поставить да ободрать, как липку. Вот такие-то, как о. Егор, нам грешным, только и спасение: придешь к нему, душу ему свою окаянную выложишь, совета спросишь и уедешь от него – на сердце-то легко-легко! Присоветует дело какое – идешь на него с открытыми глазами: знаешь, что толк будет… Первый раз, я вам скажу, к о. Егору меня жена потащила – я сам ехать не хотел. Ну, она, известно – баба, пристала ко мне: едем да едем! Нужды мне тогда особой в о. Егоре не было. Ну, чтобы отвязаться, взял да и поехал с ней. Приехали. Батюшка нас принял особо, у себя в доме, а я ему прямо: батюшка, я к вам приехал с хладной душой – меня баба к вам притащила! Никаких у меня чувств сейчас к вам нет, да и нужды не предвидится… Слово за слово – поговорили мы с батюшкой, и разогрелось во мне сердце – всю ему душу открыл. Открываю ему душу-то свою, а сам плачу. Вот как я тогда плакал – в жизнь свою так не плакал!.. Сподобил меня тогда Господь и поговеть у о. Егора. Пришла пора уезжать; я и говорю батюшке: “Батюшка! а теперь-то у меня к вам душа теплая…” Ничего себе – улыбнулся: ласков был к нам батюшка.

Советов тогда я у него никаких не просил, но душа моя так разгорелась, что и высказать не могу. Решил я тогда, что ничего без о. Егора предпринимать не буду. И пришел к тому срок. Есть у меня земельки клочок своей собственной – десятин тридцать пять во Мценском уезде. Сын мой там хозяйничает. Доходов, конечно, с такого клина взять неоткуда – дай Бог прокормиться. Ну, сын, дело его, известно, молодое, скучать начал: барышей, видишь ли, мало!.. Как раз на эту пору под Малоархангельском, в селе Зиновьеве, у господ Анцыферовых, что ли, руда железная объявилась. Наехали туда бельгийцы и стали завод строить. Народищу туда повалило видимо-невидимо. Провели к заводу ветку от Курской дороги, стали печи доменные возводить. Помните, народ тогда от нас весь на “свои шахты” убежал – рабочих в экономию достать было неоткуда. Известно, заводская жизнь – развратная жизнь! А кому теперь, Бога-то позабывши, развратной жизни не хочется!..

Взгомонился тут и мой сынишка: продадим да продадим нашу землю! Купим у завода участок, выстроим лавку – деньги лопатой загребать будем!.. Так он мне надоел – пристал как лист банный, да, признаться, и сбивать уже меня начал… Вспомнил я тут о. Егора, да и говорю сыну-то своему: поезжай к батюшке – как он благословит, так и сделаем! Сын-то было заартачился; чего, мол, спрашивать – сам видишь, что дело выгодное. Ну, да я уперся.

Съездил сын. Вернулся, голову повесил.

– Что невесел? – спрашиваю.

– Батюшка не благословил, – говорит, – “Меняй, – говорит, – землю на иную, если найдешь лучше, а о заводских лавках забудь и думать на два года. Нынче стоит завод, а что-то еще через два года с заводом будет! Польстишься на большое, малое потеряешь!”

– Стало быть, – говорю, – не благословил, и из головы вон!

– Да как же это? Может это он к чему иному? Ведь, дело-то выгодное!

– Да как же! говорю. – Не наше дело рассуждать! Ты что же это – Бога искушать что ли ездил? Нечего с тобой растабарывать, и заводу твоему от меня – крышка. Сиди дома да хозяйствуй по-старому!

Что ж бы вы думали? Ровнешенько через два года завод тот самый, бельгийский, прикрылся, а теперь, говорят, с ветки даже все шпалы растащили, по кирпичу постройки миллионные разносить начали. Можно ли было это тогда думать?!

Вот, батюшка вы мой, какова-то у о. Егора прозорливость!

Я знал эту неудачную бельгийскую эпопею. Совершилась она у меня на глазах и на моих глазах, не успевши расцвести, отцвела. Никакое человеческое предвидение не могло бы предусмотреть того заключительного краха, которым увенчалось увлечение обуявшей всех рудной горячкой; тем более нельзя было его предусмотреть, что в этом увлечении участвовал крупными капиталами практический Запад.

Большая вера маленького человека спасла его от разорения.

– Вы меня, мой батюшка, простите, коли что не так скажу, – продолжал Антоныч, – а к отцу Егору вам стоит поехать. Дива-дивного там насмотритесь! Какие там дела на пустыре батюшка разделывает: храм выстроил большой каменный – хоть в губернию; дом строит для деревенских девочек-сироток, трехэтажный, тоже каменный. Школа там у него какая верстах в двух – им же выстроена. Стоит вам, отец родной, поехать на гулянках. Время теперь свободное – какие дела на праздниках? Взяли да и поехали! Я решил ехать.

III

В народе живет поговорка: “Кто на море не бывал, тот Богу не маливался”. Бывал я на море, но или море не так было грозно, или глагол Божий еще не касался тогда моей души, но на море я, помнится, Богу не молился. Черноземные поля моей родины, экономические грозы современной сельскохозяйственной жизни были для меня моим морем, на котором я вспомнил о Боге. Неустроенность, вернее – расстройство русской черноземной сельской жизни, необеспеченность жизни самого сельского хозяина и его семьи, зависящая от многочисленных причин, сплетающих изо дня вдень над его головой роковую паутину, в которой безнадежно бьется его горемычное существование, – все это заставило меня одно время серьезно задуматься о скорейшей ликвидации всех моих хозяйственных дел и искать новых путей для обеспечения себе безбедной старости. Назрели и другие вопросы внутренней моей жизни, на которые я сам не мог подобрать удовлетворительного ответа, и тайну которых нельзя было открыть тем, кто в миру называл себя моими друзьями. Ко времени моего разговора с Антонычем всей этой душевной накипи собралось столько, что я прямо-таки обрадовался предстоящей поездке к отцу Егору. Велика и настоятельна была потребность высказаться, найти своей душе такого руководителя, который бы от Бога был призван врачевать раны бедствующих душ человеческих.

Таким человеком, по рассказам Антоныча, мне представлялся отец Егор…

Было ясное морозное утро, когда мы с Антонычем, на другой день нового года, года три тому назад выехали из Орла на Волхов, держа путь к о. Егору. Праздничный Орел уже весь проснулся. На улицах, которыми нам надо было ехать, чтобы выбраться на простор большой дороги, встречались знакомые, но никто бы из них не признал в моей фигуре, закутанной в простую овчинную шубу, в компании с убогим на вид старичком Антонычем того, кого в свете называют “человеком из общества”. Ехали мы с Антонычем на одной лошади в простых деревенских розвальнях с наскоро сбитым задком, обшитым простой рогожей. Совсем по-простому была обставлена наша поездка: в кульке под сиденьем кое-какая провизия, четверка чаю, фунта два сахару, да в ногах клок сена для лошади: не то прасолы, едущие на ярмарку, не то – кто из крестьян побогаче с базара возвращающиеся домой – вот на кого были мы с Антонычем похожи, когда наш конь, раскачиваясь на рыси размашистым перевальцем, заставлял нырять розвальни по ухабам орловских улиц.

Обыкновенно разговорчивый, Антоныч в дороге оказался неважным собеседником: как будто весь запас его красноречия израсходовался на убеждения меня в необходимости поездки к о. Егору. Казалось, теперь он сосредоточился на конечных ее результатах: оправдается ли в моих глазах репутация батюшки, сумею ли я с его простотой и верой отнестись к тому, что сам он признавал святыней. Может быть, в душе своей он и раскаивался, что подбил меня с ним ехать, боялся холода, которым наш брат, вкусивший от плодов цивилизации, умеет иногда безжалостно обдать разогревшуюся теплотой веры душу простеца. Тщетно пытался я разговорить старика: он отвечал нехотя, односложно. Замолчал и я.

Мороз крепчал. Зимняя дорога из Орла на Волхов представляла собой точное подобие разбушевавшегося моря: саженные ухабы, выбоины, раскаты… Наши розвальни не хуже любой рыбачьей лодки метались, как полоумные, то вверх, то вниз, то вбок, то вовсе набок, а надежный конь все тем же размашистым, как будто ленивым, тротцем отхватывал у пространства убегающие версты.

Не весел зимний пейзаж черноземного большака: редкие деревнюшки, по крышу засыпанные снегом; ровная безбрежная снежная пустыня, изредка разрезанная бичом черноземных полей – глубокими оврагами; кое-где чернеющиеся вдали точно оглоданные рощицы, жалкие остатки былых лесов, былого приволья; встречные и попутные обозы, окутанные, точно дымочком, паром от усталых, выбивающихся из сил, заморенных клячонок. Не слышно стало на большаке резвого колокольчика, заливистых бубенцов господской тройки, еще недавно веселивших сумрачные ракиты, в два ряда, с обеих сторон, окаймлявшие большую дорогу. От ракит, и от тех, почти не осталось воспоминания: деревенская бедность и распущенность срезали их под самый корень на топливо, пожгла их на корню ребячья безжалостная шалость. Под корень подрублен и старый помещичий быт. Кое-где еще маячат полуобгорелые пеньки прежнего приволья… Скоро и их не станет!.. Доброе старое ушло безвозвратно, а нового доброго что-то плохо видно…

Морозу надоело щипать нас с Антонычем за нос. Он схватился и за наши ноги, стал щекотать за спиной, ломить коленки.

– Хорошо было бы погреться, Антоныч!

– Вот этап, а за ним сейчас будет и Каменка! Там на постоялом и обогреемся. Двор хороший!.. Чайком побалуемся, да и Воину (так звали нашу лошадь) дадим отдохнуть – небось, ему все плечи, бедному, от ухабов разломило.

Среди поля, у самой дороги стоит двухэтажное каменное здание. Стекла выбиты. На дворе, окруженном высокой каменной стеной, ни души. Холодом и злобой веет от этих мрачных стен.

– Неужели здесь бывают арестанты?

– Отчего же им не бывать? Бывают.

– А как же стекла-то? Ведь там ветер гуляет хуже, чем в поле.

– Стекла-то? А долго дело их позаткнуть. Небось, не замерзнут. Ведь это не дворец, а этап: чуть стало холодно – марш в дорогу! Дорога-то, она тебя живо разогреет!

Коротко и ясно! Гордиев узел устройства тюрем Антоныч разрубил не без некоторой логики: “Не дворец, а этап!”

Очевидно, бедному Антонычу не были своевременно преподаны основы тюрьмоведения. Ну, да на то он и Антоныч!..

IV

– К отцу Егору жаловать изволите? – спросил меня, подавая самовар, хозяин постоялого двора, пока мой спутник во дворе под навесом убирал Воина: накрывал попоной и за решетку яслей накладывал ему его порцию зеленого, душистого сена.

– К нему!

– Батюшка удивительный! Великий, можно сказать, батюшка. Много у него народу бывает. И из господ, и из купцов тоже к нему ездят. Большое от него людям утешение!.. Доброе дело надумали!

– А вы хорошо батюшку знаете?

– Батюшку-то? Я-то? Да кому же и знать его так, как я его знаю! Еще как поступал в Спас-Чекряк, в село то есть ихнее, они нам очень хорошо известны; батюшка у нас постоянно останавливался, как в Орел ездил. И первый раз он у нас останавливался, как из Орла к своему месту с матушкой своей ехал… Не чаялось мне тогда ему живым быть… А что вышло-то!..

– Почему не чаялось?

– Уж больно квол* был – кровью кашлял. Думалось: где ему вытерпеть на таком месте, на котором и здоровые-то не уживались: село-то уж больно плохое!

______________________

* Орловское выражение, значит – слабый.

______________________

– Чем же оно так плохо?

– Э, батюшка! – вмешался в наш разговор подошедший Антоныч. – Чем плохо село? Тем оно и плохо, сударь мой, что жить там попу не при чем. Село – рвань какая-то, прости Господи! Народ беднеющий, к храму мало приверженный. Да и где ему к храму прилежать, когда от села до храма версты две, не то три будет киселя месить! Какая погода, а в непогодь-то и не соберешься!

Компания наша собралась за мирно кипящим самоварчиком. Антоныч разложил из кулечка на стол немудрые снеди. Пригласили и хозяина присесть с нами.

– Вы, – обратился к Антонычу хозяин, – видно, у отца Егора бывали, – вам, стало быть, и рассказывать нечего, какая в Чекряке для священника допреж была жизнь погибельная. А вот барин не знают, так не поверят, что там можно было с голоду насидеться. Церковь – развалюшка, старая-престарая. Дом для священника – одна слава, что дом: решето, а не дом – на дрова продать, денег напросишься. Скудость во всем такая, что не приведи Бог. Для священников место, прямо надо говорить, погибельное. Оттого там до отца Егора никто и не уживался.

– Ну, а он-то как там ужился?

– Стало быть, на то дана ему была от Бога такая сила: благодать ему Господь послал! Батюшка отец Амвросий Оптинский к тому же благословил: с того пошел и жить на пользу нам грешным. Теперь увидите сами, чего только отец Егор на своем пустыре ни понастроил. Дела там у него не человеческие, а прямо Божий творятся! В народе к нему вера крепка больно.

– Чем же он внушил к себе такую веру?

– Не он внушил – Бог внушил! Разве может на себя человек что принять, если ему не дано на то будет власти от Бога? Ведь это вы, господин, и сами понять и можете! Священников у нас в епархии человек до тысячи наберется, а батюшка Егор один. Те, которые и на виду, а он в захолустье, а народ к нему льнет. Кто же, как не Господь, путь к нему указал народу? Прозорливцем слывет он у народа. Да как и не слыть, когда все по его словам сбывается?! Я и на себе, и на людях испытал, каковы слова-то батюшки. Примеров много, всего не упомнишь… Вот, скажем, недавно к нему одна болховская мещанка, мне знакомая, ходила. Осталась она после мужа бедной вдовой с малыми детишками. Пришла к отцу Егору, плачет – разливается: “Что мне, – говорит, – батюшка, делать? Есть пить с малыми детьми мне нечего, а отойтить от детей в услужение нельзя – детей не на кого оставить”. – “Купи, – говорит батюшка, – корову, молоком детишек корми, а остальное продавай – вот и сыта будешь”. – “Рада бы, – говорит, – купить, да не на что”. А батюшка ей: “На, – говорит, – тебе двадцать рублей, на них и корову себе купишь”.

Пошла, это, она от него, да думает: “Где же за двадцать рублей купить такую корову, которая и самих бы кормила да и на сторону молока еще давала? И за полсотки такой коровы не купишь”! – Смотрит – у самого Волхова мужик ведет корову. “Стой! продаешь корову?” – “Продаю!” – “Какая корове цена?” – ” Двадцать рублей!” Отдала деньги, привела корову домой, а она, глядь, с полным молоком. По молоку корове сто рублей цена. Прознала про эту покупку соседка ее, баба с достатком, да и позавидовала. Пошла, никому слова не говоря, к отцу Егору, да и стала ему жаловаться, что ей с малыми детьми есть-пить нечего. Батюшка дал ей восемнадцать рублей на покупку коровы. А у ней у самой, у ехидны, своя корова была. Пришла она домой, ан, своя-то корова, здоровенная была, кверху пузом валяется – издохла, значит. Тут баба моя, свету не взвидя, скорее назад к батюшке каяться: “Обманула я вас, окаянная! Господь меня покарал за мою зависть подлую”. Простил, ведь, батюшка. “Ступай, – говорит, – да вперед людям не завидуй, а на деньги, которые тебе дал, купишь себе корову”. Так и вышло – ни полушки баба не приплатила.

А то еще вот: вдовец и вдова в Волхове, из купцов, задумали между собой в законный брак вступить. Поехали к батюшке за благословением.

Батюшка их благословил; – “Бог, – говорит, – вас благословит, женитесь, только не этим мясоедом”. Едут от него нареченные-то, да между собой рассуждают: дорого нам то, что батюшка благословил венчаться. Но не все ли равно – этим ли мясоедом, или другим! Повенчались на этот мясоед, вопреки батюшкиным словам. Приехали от венца ко двору, а от дома-то одни головешки дымятся; пока от церкви доехали, дом-то и сгорел, как свечка.

Вот, батюшка, каково его не слушать, когда за советом к нему ездишь!

А сколько он добра делает и не перечесть, кажется!

Есть у нас в Волхове купец богатый. Народу он на своем веку обидел без конца. Своим родным и тем не давал пощады: только попадись – давил да гнул, кого попадя. Нищих не мало понаделал. Под старость богомолен стал: жертвователем заделался, на монастыри да на церкви кушами стал отваливать. Прослышал он, что отцу Егору из денег стало тесненько: зачал свой храм, что теперь в Чекряке, каменный, а на достройку выходит недохватка. Поехал к батюшке наш богатей да и говорить ему: “Наслышаны мы, мол, что деньгами вы нуждаетесь, так пожалуйте вам от меня на построение храма 20 тысяч от нашего усердия”. А батюшка ему: “Храмы Бог строит, а мы, люди, у Него приказчики. По-людскому, по-приказчичьему, спасибо тебе на жертве, ну, а хозяин твоих денег брать не велит”. – “Как так?” – “Да очень просто: деньги ваши больно человеческими слезами подмочены, а такие Богу неугодны. Родные твои кровные от тебя по миру с протянутой рукой гуляют, а ты думаешь у Бога от их слез деньгами откупиться! Не возьму от тебя и миллиона; возьму, когда ублаготворишь тобой обиженных”.

Что ж бы вы думали? Ведь привел в совесть богатея-то нашего: теперь всех своих родных, кого обидел, на ноги ставит – дворы им строит, деньгами оделяет. Сторонних, им обиженных, и тех разыскивает, чтобы обиды свои выправить.

Вот как наш батюшка людей на путь направляет! Не соберешь и не расскажешь всего, что слышишь или сам, бывает, видишь из дел батюшкиных. Одно слово великий пастырь Божий.

Пока шла беседа, Антоныч так и впивался в меня своими серенькими глазками. Казалось, они так и говорили, смаргивая от времени до времени набегающие слезинки умиления: ну, не прав ли я был, когда звал тебя к отцу Егору? Видишь, что про него и другие говорят? Не у меня одного такая вера в батюшку. Уверуй и ты, маловерный, в силу Божию, которая в Его слуге совершается!..

Удивительное дело – духовное богатство верующей христианской души! Всякое другое достояние люди стараются удержать для себя; это же расточается рукой неоскудевающей. Даже богатство любви и дружбы, чувств, наиболее возвышенных из всех человеческих чувств, никто делить с посторонним не станет, а будет беречь их для себя и для того человека, к которому он эти чувства питает, ревниво их укрывая от чужого глаза. О материальных благах и говорить нечего – ими делятся только праведники. Богатство же веры только тогда и может считаться богатством, когда человек им делится с ближним. Горько бывает не то, когда черпают из сокровищницы твоей веры, а то, когда твоим сердечным раздаянем пренебрегают.

Такое чувство, должно быть, испытывал и Антоныч, когда выслеживал, не подметит ли во мне зарождения той веры, которой и сам он пламенел.

Подметил ли он что во мне? Только повеселел мой Антоныч.

В Эолхов мы приехали поздно ночью, вернее – под самое утро. До батюшки в Чекряк оставалось верст 15 – 17. Надо было покормить Воина и самим отдохнуть. Решили с Антонычем выехать в Чекряк часов в восемь утра, чтобы поспеть к отцу Егору часам к десяти, когда, по своему обычаю, батюшка в церкви начинает читать канон молебный к Пресвятой Богородице.

V

– Туда ли едем, Антоныч?

– Ну, вот еще! К батюшке едем и вдруг заплутаем! Небось, за добром, а не за худом едем… Плутать! Когда же это видано? Едем Бога ради и плутать будем! Тоже скажете! Вот сейчас будет деревня, а за деревней – лощинка, за лощинкой – лесок, а за леском сверток* к батюшке, а там и усадьба его самая будет. Диви** бы я тут ни разу не был, а то ведь тоже зимой ездили.

______________________

* По орловски – поворот.
** Если бы.

______________________

Действительно, вскоре на буфе показалась деревня. Зимняя дорога среди снежной пелены желтела в гору мимо крестьянских гуменников. Стояло ослепительное морозное утро. На гумнах молотили хлеб.

– К отцу Егору эта дорога будет?

– К отцу Егору? Та-то, та-то, батюшка! Из Болхова-то вы маненечко крючку дали… ну, да и тут пройдете. Вон за горкой – сарайчик, за сарайчиком дорожка низом пойдет, лощинкой, значит. Там тебе будет лесок, а за леском и на батюшку сверток налево будет. Дорога одна. Другой дороги нетути. Езжайте с Господом!..

– Видишь, Антоныч. Промахнулись мы с тобой – крюку дали, а ты говорил – не заплутаем.

– Да и то не плутаем. Говорят, дорога одна, а, что крюку дали, так брешут они, прости Господи! Дулебы* они были, дулебы и есть! То – дорога одна, то – крюку дали, эх, деревня!

______________________

* Дулебами в Орловской губернии зовут жителей Волхова с уездом.

______________________

Бодро поскрипывая подковами и взметая тонкую морозную пыль, выбрался верный слуга Воин к сарайчикам и крупной рысью, точно чуя близкий отдых, помчал нас вниз к лощинке, темневшейся на снежном покрове своим перелеском.

– Вот тебе и отец Егор!..

Антоныч как-то сразу, неожиданно, перешел со мною на “ты”, снимая шапку и крестясь на показавшийся за небольшой рощицей, на бугорке, высокий белый каменный храм, внезапно точно выросший своим ярко-зеленым куполом из блистающей яркими искрами снежной пустыни.

У меня замерло сердце. Отчего оно замерло? В предчувствии ли того, что сейчас, лицом к лицу, я предстану перед силой Божией, избравшей для своего проявления никому неведомый, пустынный, заброшенный уголок великого русского царства, забытый, уничиженный, презренный всеми, даже пастырями своими покидаемый, точно зачумленный? Из понятной ли боязни встретиться и, быть может, даже говорить с человеком избранным, для которого по благодати Божией открыто сокровенное человека?..

Кажется, будь я один без Антоныча, я с места бы вернулся домой, не заезжая в Чекряк. Но как было не взглянуть на того, кто в глазах простых сердцем заменил им в этой юдоли плача старца Амвросия, великого печальника горя русского!

Жутко мне было, но вместе с тем и радостно. Это-то радостное побороло все остальные чувства…

– Видишь за лесочком-то церковка красненькая? Это батюшкина, в которой он и доднесь служит: большой-то храм еще не отделан. А вот и дом для сироток! Ишь какую махинищу воздвигает! А вон и “странная”, где мы с тобой остановимся. Слава Тебе, Господи, доехали. Слезайте, батюшка.

Я лошадку-то наскоро отпрягу, повожу ее маленько да под навес поставлю, да вы бегите скорее в церковь: кажись, уже прошел батюшка… Эй, милые прошел батюшка в церковь? – обратился Антоныч к бегущим богомолкам.

Те что-то впопыхах ответили и промчались мимо.

– Прошел и есть. Бегите скорей! Эк, дело-то какое! Ну, как опоздали?!. Да, бегите же! Я сейчас одним махом сам примчусь! Я подхватился точно на пожар и через могилки, насеянные по дороге от “странной”, побежал прямо в красневшуюся передо мной церковь.

VI

Маленькая, тесная церковка, вида весьма древнего, уже была переполнена народом, когда я, запыхавшись, вбежал по верхним ступеням ее убогого крыльца. Народ стоял все более простой – мужики да бабы; было больше баб. Кое-где темным пятном на красневшем фоне разноцветных платков и желтых нагольных полушубков выделялись шубы городского купеческого покроя. Таких было немного. Я подошел к свечному ящику. Нестарая, повязанная черным платочком женщина продавала свечи. Я заметил, что все выложенные на ящике свечи были двухкопеечные. Народ подходил, брал свечи, клал деньги, но сдачи не требовал: клали и пятаки и двугривенные; прозвенел чей-то полтинник…

Я тоже положил не то рубль, не то полтинник.

Народу было много, но тишина стояла полная. Все были сосредоточенно серьезны и молчаливы.

Я взял три свечки и, пробираясь через толпу, пошел их ставить к местным образам в иконостасе. За левым клиросом у какого-то образа уже теплилось множество свечей и было заметно, что вся масса народа ютилась и жалась к этому образу. Батюшки в храме не было видно.

Положив поклон, я поставил свечку святителю Николаю.

Несмотря на тесноту в церкви, в ней было холоднее, чем на открытом воздухе. От холода восковая свечка ломалась в руках при постановке в подсвечник. Перед образом Богоматери свеча моя, уже поставленная, свалилась и зажженным концом упала на шитое полотенце, украшавшее лик Пречистой…

Из-за моего плеча порывисто протянулась чья-то рука, успевшая вовремя подхватить падавшую свечку… Я оглянулся и… обомлел от неожиданности: в пол-оборота от меня стоял сам батюшка… Вовек не забыть мне того впечатления, какое оставила в моей душе эта первая моя с ним встреча! Я был потрясен; даже испуган, как если бы из образа Иоанна Крестителя, каким его обыкновенно пишут на иконах, вдруг вышел сам Предтеча Господень. Облик отца Егора в старой, заношенной ризе, обвисшей на его высокой, сухощавой фигуре мятыми складками потертой от времени парчи; его темные с большой проседью волосы, закинутые со лба назад непослушными, мелко вьющимися, точно крепированными прядями, с одной прядкой, непокорно сбившейся на дивный, высокий лоб; реденькая бородка, небольшие усы, открывающие характерный, сильный рот, в котором так и отпечатлелся характер стойкий, точно вычеканенный из железа; небольшие глаза, горящие каким-то особенным ярким внутренним огнем и взглядом, глубоко-глубоко устремленным внутрь себя из-под глубоких, резких складок между бровями: вся фигура отца Егора поразила меня сходством с тем, кто по преданию рисуется нашему верующему представлению как “глас вопиющего в пустыне”. Та же пустыня окружала отца Егора, но только не та знойная берегов Иордана, а наша холодная, снежная… Правда, со времен Крестителя успел остыть и огонь души человеческой!

Привычной, твердой рукой батюшка поставил мою свечку и, не глядя на меня, не глядя ни на кого, пошел оправлять и зажигать сам лампадки перед образами.

Я стал у правого клироса, где было немного посвободнее от толпы, прижавшейся ближе к левому. Глаз не мог я оторвать от отца Егора. Вихрем в голове моей проносилась вся история Христовой Церкви на земле, вся история ее младшей дочери, Православной Русской Церкви, исполненная дивных образов ее верных воинов, несших ей победные венцы в борьбе с внутренними и внешними врагами, с врагами земными и врагами злобы поднебесной…

Передо мной, очевидно, был один из таких воинов.

Порывистой, быстрой походкой отец Егор вошел в алтарь. Через минуту он вышел оттуда, неся в руках аналой и толстую книгу в старинном кожаном переплете… Толпа почтительно и бесшумно подалась назад и открыла доступ батюшке к левому клиросу, сзади которого перед иконой Царицы Небесной уже горели бесчисленные свечи.

Все молящиеся как-то насторожились в благоговейном молчании… Тихо, проникновенно и вместе властно раздался призыв отца Егора:

– Три поклона Божией Матери!

И вся толпа, как один человек, во главе с батюшкой, разом опустилась троекратно на колени.

Где-то в отдаленном углу церкви раздалось чье-то всхлипывание. Многие, как опустились на колени, так и остались в этом положении…

Среди всеобщей тишины, нарушаемой изредка глубокими вздохами, стал читать батюшка молебный канон к Пречистой, поемый во всякой скорби и обстоянии:

“К Богородице прилежно ныне притецем, грешнии и смирении и припадем, в покаянии зовуще из глубины души: Владычице, помози на ны милосердовавши, потщися – погибаем от множества прегрешений, не отврати Твоя рабы тщи, Тя бо и Едину надежду имамы!”

И опять: “К Богородице прилежно ныне притецем”…

Какой проникновенный, исполненный беспредельной веры, голос читал эти чудные, покаянные слова! Толпа замерла. Казалось, вся ее бесчисленная скорбь слилась в одно общее молитвенное напряжение, и голос отца Егора уже не был его голосом, а голосом всей этой народной груди, захлебывающейся от едва сдерживаемых рыданий; и слезы, бесшумные, тихие слезы текли из глаз многих.

“Моление теплое и стена необоримая, милости источниче, мирови прибежище, прилежно вопием Ти: Богородице Владычице, предвари и от бед избави нас, Едина вскоре предстательствующая”.

Это была теплая, неотступная просьба. Чудилось, что Та, к Кому относилась эта просьба, была тут, с нами, что Она слышала нас, слушала благосклонно Своего верного служителя, скорбела с нами нашими скорбями. Веровалось, что Она нас, рабов Своих, “не отвратит тщи”, что не тщетны наши на Нее надежды…

Прочел батюшка часть канона, взошел на солею, снял стаканчик лампады от образа Божией Матери и с лампадой этой в руках, не глядя ни на кого, все с тем же устремленным вглубь себя взором, пошел по народу, знаменуя маслом из лампады на челе и руках молящихся крест Господень.

– Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Как звать?

– Андреем, батюшка…

– Фекла, батюшка!..

Антоныч оказался около меня; на щеках следы слез.

– Смотрите, как батюшка-то маслицем крестит. Ведь ни на кого не смотрит, а никого не обойдет, всех маслицем помажет. У кого, разве, есть грех великий на душе, нераскаянный, того только и обойдет. Да, это редко бывает. Был, сказывают, такой случай, так тот, кого батюшка обошел, тут же, говорят, на людях и покаялся… К нам идет: встаньте с колен, батюшка!

Я встал. Отец Егор, близко не дойдя до меня, пошел в сторону…

Неужели я такой грешник? Мне жутко стало. Отец Егор внезапно очутился около меня.

– Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Как звать?

– …Сергий! – я чуть не забыл от неожиданности своего имени. Батюшка помазал мне крестообразно лоб. Я подал мои руки. Он сам превернул их ладонями кверху. На ладонях сделал тот же знак креста и пошел дальше.

Масло потекло у меня по лбу. Мне стало неприятно: зачем он это делает? Ведь не всякому, подумалось мне, может нравиться запах лампадного масла и это ощущение на лице жирного, липкого. Никто этого не делает. Бьет на оригинальность и притом еще весьма нечистоплотную. Скверно у меня стало на сердце… Посмотрел я на соседей, посмотрел на Антоныча: не замечу ли на чьем лице того же ощущения брезгливости? – У всех на лицах было одно выражение – серьезного, сосредоточенного благоговения.

Мне до боли стало вдруг стыдно: или веруй по заповеди Христовой, как младенец, или не место тебе здесь, среди этих простых и чистых сердцем, верующих, не мудрствуя лукаво, своему Богом поставленному пастырю. Я почувствовал себя виноватым и перед своей совестью, и перед этими окружающими меня “младенцами”. Не дух ли гордости, самомнения, не дух ли противления Богу, тайно в каждом из нас гнездящийся, открыл протестующе свое мрачное пребывание, лишь только знамение креста Господня коснулось меня рукой благодатного пастыря? При этой мысли душа моя как-то просветлела… а уже среди все той же благоговейной тишины в храме опять стали звучать слова канона.

“Предстательницу Тя живота вем и Хранительницу тверду, Дево, и напастей решащу молвы, и налоги бесов отгоняющу: и молюся всегда от тли страстей моих избавити мя”…

Остальную часть канона до самого конца я простоял без лукавого мудрствования.

Батюшка еще три раза прерывал чтение канона, обходя молящихся с лампадами от Спасителя, Николая Чудотворца и с Евангелием, которым он благословлял каждого с какой-то особой проникновенностью, давая его целовать и затем возлагая его на голову богомольца. Жутко стало мне, когда, благословив Евангелием каждого в отдельности, он взошел на амвон и крестообразно, широким крестом осенил им всю церковь; точно словом Божиим он изгонял из храма всю нечисть наших душевных помышлений, а может быть, – кто это знать может – и видимых его духовному взору врагов нашего спасения. Скрытое от нас для нашего земного испытания, для испытания нашей веры, не может не быть открыто подвижникам веры, прошедшим всякие искусы и победившим. При последней трубе обетовании наших будет ли мир глумиться над тем, чего теперь не видит, не понимает и отвергает?!.

Благословив по окончании чтения канона молящихся крестом, как и с Евангелием, подходя к каждому богомольцу, отец Егор прочитал молитвы на освящение воды, снес аналой на солею, вынес из алтаря копие, употребляемое при проскомидии, и небольшую луженую кастрюлечку, взял их в обе руки и сам стал перед аналоем. Народ столпился перед ним. У каждого в руке была какая-нибудь посуда, наполненная водой. Степенно, без толкотни и давки, богомольцы подходили к батюшке и подавали ему свою посудинку. Батюшка брал ее, выливал воду в свою кастрюлечку, пофужал в нее копие, делая им в воде троекратно крестное знамение.

– Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа! На что берешь воду?

При этих словах батюшка выливал освященную воду через леечку обратно в поданную посуду.

– Девочка моя вот уже третий годок от Покрова с печки не поднимается. Как захворала, все лежит, да лежит: вся ужо иссохла бедная. Помолитесь, батюшка!

– Как звать твою девочку? Каких лет?

– Пятнадцати годочков, батюшка! С Великого поста шестнадцатый пошел. Зовут Парасковьей.

– Параскевой! Помолюсь – Бог поможет: у Бога милости много.

– Я уж ее, батюшка, и по докторам возила, и в больницу клала – все нет помоги! Хужеет девочке.

– Бог даст, твоя девочка скоро выздоровеет. Каяться надо: грех, небось, есть на твоей душе, в котором не повинилась? Господь иногда в детях за нераскаянный грех родительский взыскивает.

– Всем грешна, окаянная! Благословите, батюшка, у вас поисповедоваться!

– Бог благословит! Останься, пока народ схлынет!

Какая-то молодая бабенка сует батюшке в руку целую четвертную бутыль.

– На что берешь воду? Куда столько?

– Батюшка! Я – дальняя. Себе беру, да соседи просили. Твоя водица-то скольким от болезней помогает. Беспременно наказывали и на ихнюю долю воды твоей хоть по чуточки принести.

– Во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Что ты воду моей зовешь? Не моя она, а святая, Самим Богом через меня, грешного священника, освященная. Господь через нее по вере помогает людям в болезнях.

– Простите, батюшка!

– Бог простит!

– Батюшка! муж со мной больно плохо живет!..

– Батюшка! сын ушел, пятый годок не шлет весточки!..

– Батюшка! благословите мне лавку открыть!.. Батюшка…

И на все запросы, на всякий крик сердечного, давно наболевшего горя, у отца Егора находилось слово привета, утешения, совета. В каждом его слове, в каждом совете его чувствовалось такое знание человеческого сердца, такое проникновение в самую глубь народного быта, душевной жизни народа, что ни один подходивший, иногда приступавший к нему с глазами, красными от невысохших слез, не уходил от него с лицом непросветленным. Чувствовалось, что каждый получал свое утешение и именно то, которого жаждала и без отца Егора не находила его скорбная, измученная душа. Говорят, отец Амвросий обладал именно этим свыше ниспосланным даром.

Около часу простоял я в своем уголке, с невыразимым волнением наблюдая эту удивительную, никогда не виданную картину. Холод в церкви пронизал меня, наконец, сквозь теплый полушубок, а волна ищущих совета и утешения не только не отливала, а еще, казалось, все возрастала: уходил один, на его место приходило двое, трое. Двери храма отворялись поминутно, и холодный ветер с надворья врывался беспрепятственно, леденя внутренность и без того холодной церкви. Я чувствовал, что мерзну, а батюшка, казалось, не чувствовал ни мороза, ни усталости, все тот же бодрый и участливый его голос раздавался по церкви. Что за удивительная сила духа! И этот-то человек: “Уж больно квол был – кровью кашлял!”

– Антоныч, уже успевший добраться до батюшки, с двумя бутылочками святой воды (одну прихватил, добрый старичок, для меня), побежал своей торопливой, семенящей походкой в “странную” хлопотать мне о самоварчике. Я хотел дождаться выхода отца Егора из церкви, чтобы просить его принять меня отдельно от других богомольцев, но и меня мороз выгнал вслед за Антонычем греться в “странную”. Народу еще много оставалось в церкви; были и желающие исповедоваться. Отцу Егору труда оставалось еще, по крайней мере, часа на три.

“Странная” отца Егора – довольно длинное одноэтажное здание. Оно было все переполнено народом. Нам с Антонычем был отведен номерок – маленькая, тесная комнатка в одно окно с убогой мебелью. Вся постройка выглядела довольно ветхой. Пахло сыростью… Не за житейским комфортом едут к отцу Егору!

Антоныч уже готовил мне чай, сидя за кипящим самоварчиком.

– А ты что-ж чай не пьешь?

– А я у батюшки благословился исповедоваться. Грехи-то ему сдам – назад легко будет ехать.

– Когда же приобщаться? Завтра обедни не будет!

– А запасными-то! Христос один. Может, сегодня же и благословит Господь сподобиться за молитвы батюшки.

– Как же это так, Антоныч, без подготовки? Ведь поговеть надо, в церковь походить!

– Э, батюшка! Мы – люди дорожные, а дорожные – что больные! Да я ведь разве самовольно – я с благословения отца духовного. И то сказать: сколько ни готовься – не приготовишься по грехам своим до самой гробовой крышки! А благословит Бог, сразу чист станешь. Ты к Нему, к Богу-то милосердному, не лезь со своим достоинством, а говори Ему: раб я Твой смердящий и недостоин я, но во всем да будет воля Твоя! Вот и вся подготовка! Сокрушение нужно, мой батюшка, от всего сердца! Так-то!

О, если бы Господь дал каждому из нас проникнуться всей глубиной высказанной истины! Не утратило ли сердце современного человека способности сокрушаться о своей греховной грязи перед чистотой бесконечной?!

VII

Недолго просидел я за самоваром и опять ушел к церкви – боялся пропустить выход отца Егора. В церковь я не пошел, а остался ожидать его выхода на паперти: я видел все для себя важное, а стоять в церкви и выслушивать человеческие горести, поверяемые пастырю, мне казалось уже недостойным любопытством. Но еще долгих часа два пришлось мне дожидаться выхода батюшки: исповедники его задерживали. От начала канона прошло часов пять. Наступили ранние зимние сумерки. Хотя на дворе было теплее, чем в церкви, я опять начал дрогнуть, а отец Егор все еще не выходил.

Прошли из церкви мимо меня две одетые по-городски женщины.

– Скоро выйдет батюшка?

– Должно быть сейчас – в церкви, кажется, больше никого нет!

Я остался один. Начинало темнеть. Весь народ попрятался от крепчайшего мороза по теплым уголкам, где кто мог найти себе местечко. Прошло еще с четверть часа томительного ожидания. От пронзительного холода я начал дрожать, как в лихорадке: мороз предательски забрался под полушубок. Наконец взвизгнула на застывших, тяжелых, железных петлях дряхлая дверь, и отец Егор вышел из церкви, разговаривая с каким-то человеком. Он сам запер церковные двери, попробовал, хорошо ли заперт замок и, заметив, вероятно, мое ожидание, стал прощаться со своим собеседником.

– Бог благословит! Поезжайте с Богом! Пошли вам Господь милость Божию! – говорил батюшка, пока тот принимал его напутственное благословение.

Я тоже подошел под благословение. С каким-то особым, если можно так выразиться, дерзновением, широким иерейским крестом он благословил меня. Мы вдвоем пошли рядом. Легонькая, потертая ряска на вытертых от времени простых овчинах, старый вязаный шарф на шее, на голове облезлая меховая шапка меха совершенно неопределенного – совсем бедный, бедный дьячок из беднейшего прихода. И рядом с этим – трехэтажный дом для сирот, новый трехпрестольный храм! Этот не “своих си” ищет!

– Батюшка! Я – дальний, можно вас побеспокоить на дому? Мне очень с вами нужно переговорить!

– Милости просим, пожалуйте! Пошли Господь милость Божью. Поговоримте, поговоримте!

По дороге к дому отца Егора навстречу нам подбегали богомольцы – кто принять благословение, кто с вопросом, кто опять за советом. Точно чутьем каким учуяли, что идет батюшка: выползли из теплых закоулков, где сидели спрятанными. Господи! Как это сил хватает у этого человека! Что за удивительное терпение… Только у самого дома оставили его в покое.

С отцом Егором мы вошли в дом через кухню. Серенькая обстановка дома вполне подходила к батюшкиному одеянию. На столе приготовлена несложная трапеза: в поливной глиняной полумиске лежит нарезанная крупными кусками вареная, давно уже остывшая говядина, “христославная” черствая лепешка из плохой ржаной муки, банка из-под французской горчицы с простой горчицей… Других “разносолов” не было.

– Погрейтесь, пока я переоденусь, у печки, а то вы, я вижу, застыли.

У меня, действительно, от холода даже коленки дрожали.

В кухню кто-то вошел. Послышался разговор. Чей-то недовольный голос раздался довольно громко:

– Да дайте же вы, наконец, хоть поесть батюшке!

– А как же покойничка-то? Ведь его проводить надобно!

– Не уйдет ваш покойник. Надо ж пожалеть живого-то человека – ведь не железный! – долетали до меня негодующие восклицания.

Из внутренних комнат вышел отец Егор и прошел мимо меня, направляясь в кухню.

Я стоял и грелся около печки. В комнате было довольно холодно. Прибежал карапуз мальчик лет двух. Вся рожица замазана кашей. Посмотрел на меня удивленно, не то испуганно, и затопал обратно своими неверными ножонками. В соседней комнате возились дети. Вошел батюшка.

– Вот дело-то какое! В село надо ехать поднимать покойника, пока еще не во все стемнело. Вы уж меня простите! Зайдите вечерком, часиков в восемь.

Я рад был этой отсрочке: хотелось разобраться в своих впечатлениях. Я не мог не признаться себе, что обстановка домашней жизни отца Егора на меня подействовала расхолаживающе: в моей голове как-то не могло связаться представление о духовности с кучей ребятишек, с обстановкой захолустного семейного священника, самого, казалось, заурядного “попа”, да еще “попа” времен отживших. Теперешние священники в селах, особенно из молодых, куда на вид развитее и образованнее, ближе и по обстановке, и по развитию нашему брату из “цивилизованных”! Что мне, человеку, видавшему всякие виды и еще находившемуся под гипнозом разных, так называемых, европейских идей, мог дать чекряковский батюшка? Потрясающее впечатление первой встречи незаметно для меня предательски стушевалось: замазанная кашицей рожица, “христославные” лепешки – назойливо лезли в глаза, низводя образ отца Егора с высоты, на которую его вознесло мое воображение… Конечно, только воображение?!.

VIII

Совсем остыл мой пыл к отцу Егору, когда часу в восьмом вечера я пришел к нему для условленной беседы. Надо будет, думалось мне, отделаться от нее под каким-нибудь благовидным предлогом, попросить благословения, да завтра ехать пораньше домой, тем более, что Антоныч успел “сдать свои грехи” и причаститься. Душа моя испытывала тягостное чувство разочарования и даже некоторого озлобления: за что, в самом деле, я перенес муку зимнего путешествия, без сна, без еды, лишенный малейшего признака удобства, к которому привыкло мое избалованное, изнеженное тело?

У батюшки меня опять просили подождать: кто-то был у него в гостях. Тонкая перегородка отделяла меня от жилых комнат. Слышался разговор о самой, что ни на есть, обыденщине деревенской жизни. Голос отца Егора вмешивался в разговор такой заурядный, такой безынтересный?

Ну, что я приехал искать себе здесь? Что удовлетворяет какого-нибудь Антоныча, может ли дать удовлетворение мне?! Я злился. Полчаса, проведенные в ожидании, показались неделей.

В начале девятого часа вышел за мною отец Егор, такой приветливый и ласковый, что у меня немного отлегло на сердце. Я попросил благословения, и как-то сразу на душе стало легче и радостнее. Не успели мы с отцом Егором усесться за столиком в его гостиной, как он меня буквально, что называется, с места огорошил таким вопросом, который в немногих словах охватил все сокровенное моей души, всю ее многолетнюю тайную скорбь, все то главное, о чем я хотел было вести с ним беседу, пока еще не полонял моего сердца сомневающийся дух противления. Я остолбенел. Слезы подступили к самому горлу. Откуда ему все это открыто? Тайна моей души читалась им, как в открытой книге; и речь простая, исполненная теплоты и ласковой задушевности, лилась целительным бальзамом, врачуя незажившие раны, бодря мою унылую душу. Я молчал, а слезы тихо катились, изумленные, радостные…

Я не могу рассказывать об этой беседе…

Так, вот она, эта прозорливость! Совершившееся превзошло все мои ожидания. Но как обнаруживался этот благодатный дар?!. Батюшка все время говорил не то полувопросами, не то полуутверждениями: он точно хотел скрыть значение этого дара, усиливаясь словам своим, представлявшим для меня целое откровение, придать форму обыкновенной интимной беседы старшого с младшим.

Скажу одно: я получил полное утешение – мне был дан ответ на все мучительные запросы моего сердца. Не так-то это легко было сделать…

– Ну, как вам понравилась наша церковка?

– Дивная, батюшка! Не одно столетие, должно быть, пережила она? Такие церкви теперь только на картинках, разве, рисуют.

– Правда ваша – древний храм! Я застал в нем антиминс, освященный еще во времена царевны Софии Алексеевны. Совсем заваливалась церковь-то, когда я поступил сюда на служение.

– Как это вам Бог помог устроить все, что мне довелось здесь у вас видеть?

– Сила Божия в немощи нашей совершается. Пока человек рассчитывает на свои силы, до тех пор нет проявления соспешествующей силы Божией. А вот, оставили тебя твои силы, ближние твои отступили от тебя, нет спасающего: тут-то и возопи с верой и смирением! А Бог-то, Он тут как тут. Скор и внезапен Он, Милосердный, на помощь всем, призывающим Его во истине. Кажется: вот-вот затоптали человека люди и обстоятельства; а он возопил к Богу из глубины душевной, и вот – где топтавшие!? Моя жизнь прошла через такие-то искусы. Когда петля, казалось, захлестывала меня, помог Господь, да как помог-то! через старца Амвросия – блаженная ему память, угоднику Божию!

– Как же это, батюшка, случилось?

– Извольте, расскажу! Я из этого тайны не делаю, да и нельзя делать тайны из проявлений Божественной силы и благости. К тому же и касается вся эта история больше отца Амвросия, чем меня, многогрешного… Немощь нашу вы уже изволили видеть. Со дня моего поступления в здешний приход я уже успел, по милости Божией, кой-что восстановить, кое-что поисправить. Но когда я сюда приехал, меня оторопь взяла – что мне тут делать? Жить не в чем, служить не в чем. Дом старый-престарый; церковь, пойдешь служить, того и гляди – самого задавит. Доходов почти никаких… Прихожане удалены и от храма, и от причта. Народ бедный; самим в пору еле прокормиться… Что мне было тут делать?! Священник я в то время был молодой, неопытный, к тому и здоровьем был очень слаб, кровью кашлял. Матушка моя была сирота бедная, без всякого приданого. Поддержки, стало быть, ни оттуда, ни отсюда не было, а на руках у меня еще были младшие братья. Оставалось бежать. Так я и замыслил.

На ту пору велика была слава отца Амвросия. Пустынь Оптинская от нас верстах в шестидесяти. Как-то по лету – ночь бессонная – взгомозился я от думушек… Ни свет – ни заря, котомку за плечи, да и пошел к нему отмахивать за благословением уходить мне из прихода. Часа в четыре дня я уже был в Оптикой. Батюшка меня не знал ни по виду, ни по слуху. Прихожу в его келию, а уже народу там – тьмы: дожидают выхода батюшки. Стал и я в сторонке дожидаться. Смотрю – он выходит да прямо меня через всех и манит к себе:

– Ты, черей, что там такое задумал? Приход бросать? А? Ты знаешь, Кто иереев-то ставит? А ты бросать! Храм, вишь, у него стар, заваливаться стал! А ты строй новый, да большой, каменный, да теплый, да полы в нем чтоб были деревянные: больных привозить будут, так им чтоб тепло было. Ступай, иерей, домой, ступай, да дурь-то из головы выкинь!.. Помни: храм-то, храм-то, строй, как я тебе сказываю. Ступай, иерей, Бог тебя благословит!

А на мне никакого и знака-то иерейского не было. Я слова не мог вымолвить.

Пошел я домой тут же. Иду, да думаю: что же это такое? Мне строить каменный храм? С голоду дома чуть не умираешь, а тут храм строить! Ловко утешает, нечего сказать!

Пришел домой: кое-как отделался от вопросов жены… Ну, что ей было говорить? Сказал только, что не благословил старец просить перевода. Что у меня тогда в душе происходило, кажется, и не передашь! Напала на меня тоска неотвязная. Молиться хочу – молитва на ум нейдет. С людьми, с женой даже не разговариваю. Задумываться стал.

И стал я слышать и ночью, и днем – больше ночью – какие-то страшные голоса: “Уходи, – говорят, – скорей! Ты один, а нас много! Где тебе с нами бороться! Мы тебя совсем со свету сживем!..” Галлюцинации, должно быть…

– Батюшка, я верую!

– Ну да! Что бы там ни было!.Только дошло до того, что не только во мне молитвы не стало – мысли богохульные стали лезть в голову; а придет ночь – сна нет, и какая-то сила прямо с постели стала сбрасывать меня на пол, да не во сне, а прямо въяве: так-таки поднимет и швырнет с постели на пол. А голоса-то все страшнее, все грознее, все настойчивей: “Ступай, ступай вон от нас!”

Я в ужасе, едва не мешаясь рассудком от перенесенных страхов, опять кинулся к отцу Амвросию.

Отец Амвросий, как увидал меня, да прямо, ничего у меня не расспрашивая, и говорит мне:

– Ну, чего испугался иерей? Он один, а вас двое!

– Как же это так, – говорю, – батюшка?

– Христос Бог, да ты – вот и выходит – двое! а враг-то – он один. Ступай, – говорит, – домой, ничего вперед не бойся; да храм-то, храм-то большой каменный, да чтоб теплый, не забудь строить! Бог тебя благословит!

С тем я и ушел.

Прихожу домой; с сердца точно гора свалилась. И отпали от меня все страхования. Стал я тут и Богу молиться. Поставишь себе в церкви аналойчик за левым клиросом перед иконой Царицы Небесной, затеплишь лампадочку, зажжешь свечку, да и начнешь в одиночку, в пустом храме канон Ей читать, что теперь читаю. Кое-что из других молитв стал добавлять.

Смотрю: так через недельку-другую – один пришел в церковь, стал себе в уголку да со мной Богу вместе молится; там – другой, третий, а тут уже и вся церковь полна стала набираться. А как помер батюшка отец Амвросий, народ его весь начал к Чекряку прибиваться: советов от меня да утешений ищут: без отца Амвросия-то жутко стало жить на своей вольной волюшке. Трудно человеку в наше время без руководителя! Ну да, я – какой руководитель! Вот был руководитель и утешитель – это отец Амвросий! Тот и впрямь был всяких недугов душевных и телесных врачеватель!.. Впрочем, по вере ищущего Господь по обетованию Своему не отказывает человеку в его прошении во благо и через недостойных пастырей: “Его бо есть и миловати нас и спасати, Ему и слава, и благодарение во веки веков. Аминь”.

Я вспомнил многострадальный день отца Егора, исполненный невероятного терпения, любви и кротости… И ты-то, родной, считаешь себя, по глубокому твоему смирению, недостойным! Что же тогда мы? мы, уже почти возложившие на свою десную и на чело начертание апокалипсического зверя?!.

Отец Егор умолк. Надо было прощаться; приближалась полночь. Пятнадцатичасовой трудовой день отца Егора должен же был когда-нибудь кончиться, хотя ни во взгляде, ни во всей фигуре батюшки не было видно и признаков малейшего утомления.

Я вспомнил, что хотел его спросить о своих делах. Рассказал ему о них, высказал свои соображения о их устройстве, свои опасения за будущее…

– Помолимся завтра. Бог поможет, что-нибудь и посоветую!

Я подошел под благословение и поцеловал благословляющую меня руку. Отец Егор неожиданно и к великому для меня смущению поцеловал мою.

Смирение души великой!

IX

К позднему зимнему рассвету удалось мне забыться тревожным сном переутомления и от тяжелого, беспокойного пути, и от пережитых впечатлений. Всю ночь скрипели двери “странной”: народная волна то отливала из Чекряка, то вновь приливала – шли и ехали, уходили и отъезжали почти безостановочно, скрипя полозьями саней, позвякивая бубенчиками. “Странная” была переполнена, а народ продолжал прибывать, несмотря на усиливающийся мороз и легкую “пыльцу”*, шумевшую в поле.

______________________

* Пыльца” – начинающаяся метель.

______________________

Милоть Илии на Елисее! Благословение отца Амвросия на подвиги отцу Егору! Сила Божия, совершающаяся в немощи!.. Веру народную не обманешь, не подкупишь; она, как вольная птица, знает врожденным инстинктом, где вить свое гнездо. Вьет она его там, где вольнее пища, куда труднее доступ хищнику, где “не в сильном ветре, раздирающем горы и сокрушающем скалы, не в землетрясении, не в огне, а в веянии тихого ветра” ей является

Господь, как являлся некогда Илии Фесвитянину, великому пророку Израиля…

Антоныч успел причаститься в то время, как я стоял на паперти, дожидаясь выхода отца Егора. Погруженный в свои думы, я не заметил как он проскользнул мимо меня. В нашем тесном номерке, свернувшись калачиком, на коротком, жестком диванчике, он проспал всю ночь безмятежным сном младенца. Да, он, сподобившийся принять Господа в великом и страшном таинстве Святого Причащения, действительно имел право быть младенцем.

Наутро канон и последующие беседы с народом у отца Егора не были так продолжительны. Часу в третьем дня, идя той же знакомой тропой из церкви к его дому, отец Егор обнял меня правой рукой за плечо, поглядел на меня серьезно и вместе ласково и сказал:

– Дела своего не бросайте, земли не продавайте! Помните, сила Божия в немощи совершается. Что задумали, было, того не делайте. Бог и те же люди помогут! Годок другой трудно будет, надоедно, а там и сами не заметите, как все устроится. Ведь могут быть и урожаи лучше, и цены выгоднее! Не правда ли? Ведь могут?.. Пошли Господь милость Божию! Езжайте с Господом! В земле ищите и дохода, и утешения – Господь благословит! Только не сомневайтесь!..

После всего виденного и испытанного мне уже было не до сомнений. Скажи мне в ту пору отец

Егор идти в Орел босиком, я бы не задумался ни минуты это исполнить.

Через час Воин уже вез нас с Антонычем обратно на родину.

По возвращении домой я совсем было свалился больной в постель от бессонных ночей и тягостей зимней дороги. Святая вода отца Егора за сутки меня оправила и поставила на ноги.

С милым моим спутником, Антонычем, мы мирно вновь взялись за свой труд.

X

Прошло месяца два. Наступил март. Настала ранняя, по времени года, весна. Дожди и яркое солнце пригрели бугорки, зашумели вешней водой овраги, стали синеть и вздуваться мелководные наши речонки и реки.

В самом начале распутья я получил от некоего бельгийца, прикосновенного к когда-то нашумевшему на всю Россию кожинскому* делу, письмо, по которому было видно, что бельгийские капиталы были не прочь вступить со мной в некоторые деловые отношения. В ответном письме я просил своего корреспондента пожаловать для личных переговоров. Еще мой ответ не успел дойти по назначению, как горничная моя утром рано мне доложила, что меня хочет видеть какой-то иностранец.

______________________

* Кожин, бывши Липецким предводителем дворянства, спекулировал на своей и крестьянской железной руде.

______________________

Это был мой бельгиец, бедовый и юркий мужчина лет тридцати, с профилем, напоминающим Наполеона I. Из беседы с этим завоевателем конца XIX века выяснилось, что он инженер и явился ко мне как представитель бельгийской акционерной компании, до которой дошли слухи, что в моем имении находятся залежи огнеупорной глины. Компания эта поручила ему удостовериться в справедливости этих слухов и затем купить у меня имение для устройства грандиозного кирпичного завода, “avec un capital de cing millions de francs, monsieur”*.

______________________

* С капиталом в пять миллионов франков, милостивый государь!

______________________

Для меня затевалось совершенно неожиданно новое дело. Взяты были образцы глины и отправлены в Бельгию. Через короткий, сравнительно, промежуток времени, оттуда были присланы весьма утешительные вести: анализ глины дал прекрасные результаты, и мне предложили за мое имение свыше четырехсот рублей за десятину. В то время в нашей местности цена за десятину не превышала двухсот рублей. Бельгиец, ведший со мною переговоры, был уполномочен заключить со мной нечто вроде предварительного договора впредь до приезда специального уполномоченного из Бельгии.

“Что же это отец Егор-то?” – подумалось мне.

Я передал все нужные для договора планы и документы своему бельгийцу, но договора писать все-таки не решился без совета отца Егора. Подробно и обстоятельно написал я ему письмо в Чекряк, спешно прося его совета и благословения.

Стоял разгар весеннего распутья. Шла полая вода. Мосты на дороге в Волхов частью были сорваны, частью затоплены. Мое письмо к отцу Егору взялись доставить с обратным ответом за пятнадцать рублей и то только потому, что староста вольных ямщиков, оказалось, питал большую веру в батюшку. Другие не брали письма ни за какие деньги.

Без ответа от отца Егора я на сделки с бельгийцем не решался, несмотря на то, что нетерпеливый иностранец подгонял меня, что называется, “вовсю”.

Надо ли говорить, что я ему не открывал истинной причины своей нерешительности: такие причины разве могут идти в счет между людьми дела?!.

До известной степени я переживал муки Тантала. Ответа от отца Егора не было, хотя я знал, что мое письмо ему доставлено. Мне был даже передан его словесный ответ:

– Сам ему почтой напишу!

Так прошел месяц-другой… Бельгиец меня заваливал письмами и телеграммами. Наконец, назначен был и день приезда ко мне уполномоченного из Бельгии, а ответа от отца Егора не было.

Наступили веселые дни веселого мая. Я решился ехать сам в Чекряк.

Отец Егор меня встретил словами:

– А письмо-то ваше я получил. Небось, вы на меня посердились маленько: ответ-то мой вам к спеху был нужен. Уж вы меня простите! Я и писать к вам собирался; да сяду писать, возьму перо… а писать-то что? Ведь дела-то нет никакого! Ведь правда? Нет, ведь, дела никакого?

– Как же, батюшка, нет? Дело сейчас только за мной да за вашим благословением!..

А отец Егор, не слушая меня:

– Ведь, дела-то нет никакого! Вот и отложил я к вам писание-то свое: думаю, посердится, а там и преложит гнев-то свой на милость!

Потом, оказалось, что с бельгийцами у меня, действительно, никакого дела не вышло: состоялось высочайшее повеление о Кожине*. Блудливые бельгийские капиталы оказались трусливы, как зайцы: и планы мои, вероятно, украшают теперь в качестве воспоминаний о русских варварах и далекой Татарии кабинет на родине моего бельгийского инженера.

______________________

* Кожин был уволен повелением этим из предводителей дворянства.

______________________

О нем я уже не имел с тех пор ни слуху ни духу.

Таков-то отец Георгий Коссов из села Спас-Че-кряка Волховского уезда Орловской губернии.

Не стоит ли одесную его один из тех Ангелов, которых в последние дни Господь пошлет собирать своих верных со всех четырех ветров земли?!.

14 мая 1903 года

ОДНА ИЗ ТАЙН БОЖИЕГО ДОМОСТРОИТЕЛЬСТВА. СВЯТАЯ РУСЬ

Искатель града невидимого. Иеромонах Скита Оптиной пустыни отец Даниил (Болотов)

Во дни великого патриарха Александрийской церкви Афанасия в городе Констанции, на острове Кипре, епископом был один из замечательнейших прозорливцев Христовой Церкви – блаженный Нифонт. Истинно пророческого духа был этот великий муж и видел духовными очами своими самое отдаленное будущее так, как мы не можем видеть и настоящего…

– Как, – спросит читатель, – неужели мы не видим настоящего?

– Не видим, – отвечу я, – а если бы видели, то давно бы уже облеклись во вретище и покаялись в тяжких согрешениях, которыми прогневали едва ли не до конца правосудие Божие. А где покаяние наше?.. Не видно его что-то!..

Так вот, этого-то зрителя тайн Божественного домостроительства и вопросил однажды преподобный Григорий, ученик его:

– Спрошу тебя, отец, открой мне – есть ли еще на земле святые Божий подвижники, которые бы, сияя добродетелями, как Ангелы, были бы подобны Антонию Великому, Иллариону, Павлу и другим многим, явным и тайным, – их же знает один Бог?

И отвечал блаженный:

– Сын мой! До скончания века не оскудеют святые. Но в последние годы святые эти скроются от людей и будут угождать Богу в таком смиренномудрии, что в Царстве Небесном явятся выше первых чудоносных отцов. Будет же им такая награда за то, что в те дни не будет пред их очами никого, кто бы творил чудеса, и люди сами от себя восприимут усердие и страх Божий в сердцах своих.

Духовная ночь ниспала на грешную землю! Глухая, беспросветная, черная ночь! Тяжелые, мрачно нависшие тучи заволокли далекий горизонт, и с севера, и с юга, и с запада, и с востока нависли грозовые тучи и над нашей головой… Душно, тягостно, давит грудь, трепещет боязливое сердце… Грома еще не слышно, но сгустившаяся туча дрожит от огненных вспышек где-то высоко над тучами реющих молний. Душа замирает, не видя, но чувствуя, как близятся еще далекие, неслышные громы небесные и как уже горит пожаром разгорающихся стихий там где-то глубоко-глубоко, высоко-высоко над тучами, разгневанное небо, опускающееся, чгобы сжечь и землю, и все дела земли – “блудницы великой, с которою любодействовали цари земные, и от великой роскоши которой разбогатели купцы земные, ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее”.*

______________________

* Откр. XVIII, 35.

______________________

Ой, страшно!

Уйдем от этой ночи, скроемся в домы наши, отыщем трепетной рукой в божничке страстную свечку: скорей-скорей зажжем ее пред нашей домашней святыней, пред ликом предвечного Агнца, понесшего на Себе грех мира – наш грех; падем ниц, обливаясь слезами, пред Пречистой Заступницей рода христианского…

Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево!..

Зажжем же скорее наши свечки! Не стало елея в светильниках наших: побежим скорее к купующим – авось успеем!.. Помилуй нас, Боже, помилуй нас.

* * *

Свечки наши – это те, неведомые миру, но Богу ведомые, святые угодники Божий, которые, как прозревал некогда блаженный Нифонт, не оскудеют до скончания века; они скроются от людей, но не укроются от благоговейного взора и последних христиан, таких же, как они, странников и пришельцев на земле, как и они, не имеющих града зде пребывающего и взыскующих града грядущего – невидимого града в небесных обителях Отца Небесного. Горят эти свечечки воска ярого чистым пламенем Божественной любви и веры еще и в наше лукавое и многобедственное время; и кто, хотя бы спотыкаясь на каждом неуверенном шагу и падая, идет по тому же, что и они, пути, от того не утаится их смиренномудрие: его найдет по дороге к “невидимому граду” испытующее око усталого и немощного их спутника, как бы ни укрывало оно себя тайной “вертепов и пропастей земных”. Пусть не заглядывает туда высокомерное презрение “одевающихся в мягкие одежды” и пирующих в раззолоченных чертогах мира; но мы с тобой заглянем туда, дорогой мой читатель! Зажжем же эти свечечки, поставим их в свещник и выставим на маленькое наше окошко: во тьме сгустившейся ночи свет из малого оконца далеко будет виден, глядишь, на его яркий огонек и набредет с Божией помощью какой-нибудь измученный ложью блуждающих огней мирского болота, отчаявшийся уже в своем спасении, путник. Дай, Бог!

I

В воскресенье 25 ноября 1907 года, в половине второго пополудни, в скиту Оптиной пустыни, отлетела к Господу праведная душа иеромонаха о. Даниила, в миру – потомственного дворянина Димитрия Михайловича Болотова, свободного художника Петербургской академии художеств. Отец Даниил происходил из того рода Болотовых, который во дни слета Екатерининских орлов дали известного творца “Записок Болотова”, а в наши дни четырех иноков: его самого, брата – схимонаха и сестер: игумению-схимницу и схимонахиню.

С отцом Даниилом Господь свел меня лет восемь-девять тому назад, когда мне впервые довелось посетить великую духом старчества Оптину пустынь. На него, как на выдающегося члена святого братства, указал кто-то мне из оптинских монахов в ответ на мою просьбу дать мне возможность побеседовать с таким иноком, который мог бы мне помочь распутать сети коварных противоречий между “злой наукой” мира с ее делами и деятельным христианством. Когда монах этот назвал мне фамилию о. Даниила, в моей памяти мгновенно восстал давно забытый облик молодой, красивой и оригинальной по складу ума девушки, которую я часто во дни ранней моей юности видал в доме покойной моей матери. У нас она известна была под именем Sophue Bolotoff. Блеснул этот облик светящимся метеором и исчез навсегда с горизонта моей родной семьи; и только, уже много лет спустя, когда и моего оголтелого сердца коснулось дыхание христианской жизни, отыскался для меня вновь след этого метеора, но уже на ином небе и между другими звездами; в житии великого оптинского старца, о. Амвросия, отыскался он. Но самого метеора уже не было: он унесся в премирное пространство первой игуменией основанного старцем Амвросием Шамординского женского монастыря, схимонахиней Софией.

Вспомнилась мне эта страничка давнишней моей жизни, и подумалось: не брат ли о. Даниил этой Sophui Bolotoff?

О. Даниил оказался, действительно, ее родным братом.

Общность ли воспоминаний, связанных с почившей сестрой игуменией, или другое что, не менее общее в душах наших на почве христианского искания пути к “невидимому граду”, – не знаю, но вышло так, что я сердечно сблизился со старцем. Он переступал за шестидесятую грань своего возраста и уже более десяти лет был монахом; я стремительно мчался, гонимый вихрем моей жизни, к сороковому моему лету и никогда и в мыслях не имел стать монахом. Но перед ним и мной лежал один путь: им познанный, а мне желанный – Христос. На Нем мы сошлись, Им и в Нем полюбили друг друга…

По академии отец Даниил был товарищем, если не ошибаюсь, Репина и Васнецова. Портретист по специальности, он в свое время был в немалой славе в избранном и высокопоставленном петербургском обществе. Не была эта слава многошумящей, как слава Репина, не блистала она сиянием духовного гения-богатыря самобытной русской кисти Васнецова: слава художника Болотова была из тех, которая дает уверенность в завтрашнем дне и день этот окружает почетом, обеспечивает хорошим заработком, а вечер жизни – старость – озаряет радостью тихого покоя.

В монастырь он пошел уже немолодым человеком, в преполовении века: ему исполнилось ровно пятьдесят лет, когда дверь скитской келий отгородила его от дел мира. Что привело его в это преддверие христианского рая? Искание этого рая, искание “града невидимого”, Небесного Иерусалима, по пути к которому много веков шла Святая Русь: благочестивых царей, благоверных цариц, князей, бояр, купцов и смердов, – всех лучших строителей земли русской, всей той ее соли, которая была истинной, еще не обуявшей солью земли, светом мира. Этого “невидимого града” с детских лет искала и жаждала хрустальная душа отца Даниила. Не от нижних, а от вышних было его пламенное сердце, горевшее деятельной апостольской верой: и это-то сердце безошибочно и верно указало ему и легчайший путь к “невидимому граду” – в отвержении от мира и от всего, яже в мире.

– Я был девятилетним ребенком, – сказывал мне о. Даниил, – и жил со своей семьей в тульском имении моих родителей. Дом наш в деревне был старинный помещичий дом: из передней – зала, из залы – гостиная, целая анфилада, так называемых, парадных комнат, огромных, со старинной громоздкой мебелью и мало уютных. Жилая половина была в стороне, и в нее вела из залы дверь, открывавшаяся в длинный коридор. Первая комната в этой половине, если считать от залы, была для приезжих, и в ней обыкновенно стояли большие приданые сундуки моей матери, окованные жестью. В этой комнате было одно “италианское” окно почти во всю ширину ее наружной стены. Мы – дети, когда уже станет темно, всегда очень боялись проходить по вечерам мимо этой “приезжей” комнаты, и родители наши, воспитывая в нас мужество, часто командировывали нас, когда смеркнется, с разными поручениями из парадных комнат в жилые. Едва преодолевая страх, мы должны были бегать мимо этой до сердцебиения жуткой “приезжей”. Я хорошо помню и даже, кажется, сейчас чувствую, как трепетно сжималось тогда мое детское сердце.

И вот, раз я вижу сон: будто меня поздно вечером зачем-то послали через этот страшный коридор в спальню. С трепетом отворил я дверь из залы и принимаюсь, прежде чем перешагнуть через порог, мысленно себя успокаивать: чего, мол, бояться? Разбойникам зайти неоткуда – все окна и двери заперты кругом: да и волк по той же причине ниоткуда не пролезет – чего тут бояться?.. С этими мыслями я отважно вступаю в коридор. Дверь в “приезжую” открыта, и сквозь италианское ее окно льется яркий лунный свет уже позднего вечера. Только это я стал пробираться мимо двери “приезжей”, как на меня вдруг пахнуло холодом и сильный порыв ветра дунул на меня с такой силой, что я перепугался до полусмерти. Смотрю: италианское окно раскрыто настежь и наружный воздух свободно врывается с ветром в страшную комнату… Куда тут девалась моя смелость!.. Да так и разбойники, и волки могут залезть! – испуганно заколотилось в моем сердце, и я точно приковался от страха к одному месту… В то же мгновение вижу: в открытое окно влетает в ярком сиянии Ангел. Крылья белоснежные сверкают ослепительным блеском. Стан и плечи опоясаны орарем, как у диакона перед причащением; одежды точно тканые из света. Рост величественный и сам Ангел красоты неописанной. В руках у Ангела была большая плетеная корзина.

Влетел Ангел в комнату, поставил корзину на пол и рукой манит меня к себе. Страх мой мгновенно прошел, и мне вдруг все стало интересно. Я доверчиво вошел в комнату, и Ангел взял меня и посадил в корзину. Я сел в нее, и ее края скрыли меня до самого подбородка. Взял мой Ангел корзину в руки, взмахнул крыльями и вылетел со мной вместе вверх к поднебесью. И видел я, как мы поднимались, как летели над макушками деревьев, как сверкали огоньки в окнах родного дома и жилых хозяйственных построек, как мы летели все выше и выше и как постепенно стушевывались где-то далеко внизу очертания усадьбы, окрестных деревень и наконец самой земли. Над нами темнело одн